Глава пятая

1

Я уже упоминал, как устроил на реке запруду и наловил форели и бычков. До меня, видно, здесь никто не ловил рыбу, поэтому не составляло труда поймать даже пугливую форель. Вяленая рыба оказалась для нас большим подспорьем. Мы всю зиму ели ее, понемногу добавляя к обычной пище, и я в душе испытывал искреннее чувство благодарности к наивной форели, которая так легко давалась в руки. Однажды я повез несколько рыбешек в город, чтобы попытать счастья на черном рынке близ станции, и продал их по баснословной цене. Там в наскоро построенных бараках и лачугах продавали еду и разнообразные предметы первой необходимости. На этом импровизированном рынке всегда было людно. По примеру других я расстелил на земле газету и выложил на нее рыбу. Ко мне сразу же подлетел средних лет мужчина - по виду демобилизованный - и, не торгуясь, купил всю рыбу. Сунув деньги в карман, я стал бродить по черному рынку. Одни продавали гвозди, другие - соль, третьи - одежду. Я остановился перед женщиной, которая держала корзину с цыплятами, и приценился. Спустя несколько дней, я наловил еще форели, снова продал рыбу в городе, а на вырученные деньги купил цыплят, а также курицу, решив, что цыплятам с ней будет безопаснее. Кроме того, я надеялся, что курица будет нести яйца. Когда жена разглядела в моей корзине курицу с цыплятами, она чуть не сошла с ума от радости. Жена вообще безумно любила всякую живность, и даже в Токио, невзирая на бомбежки и полуголодное существование, со слезами на глазах подкармливала мышат. Она сама наколола дров, сложила из них курятник, выстелила его травой и начала ухаживать за выводком. Однажды вечером жена пожаловалась, что курица ведет себя как настоящая эгоистка. Обычно она бродит вместе с цыплятами, но стоит в небе показаться сарычу, как курица бросает цыплят и мгновенно скрывается в курятнике. Цыплята в страхе разбегаются кто куда, и тут-то их и настигает сарыч. Курица сразу чувствовала появление сарыча. Она поднимала голову, начинала дрожать и кудахтать, потом стремглав бросалась к курятнику. Жена очень переживала, когда сарыч уносил в когтях очередного цыпленка, и всячески поносила этого хищника.

- А ты подстереги его,- посоветовал я.

- Разве его заметишь? Его только курица чует. Она узнает сарыча, как бы высоко он ни парил в небе, и сразу начинает голосить. Но это же дура, эгоистка! Сама скрывается, а цыплят бросает на произвол судьбы.

- Все же странно, что ты не успеваешь его заметить. Ведь прежде, чем выбрать цель, сарыч делает круги в небе. Как коршун, к примеру.

- Куда там! Однажды я услышала, как тревожно закудахтала курица, и сразу выскочила наружу. Погода была ясная, но, сколько я ни вглядывалась, ничего в небе не увидела. Я походила немного перед домом, но сарыч, наверно, улетел, потому что курица - вся еще взъерошенная - боязливо вышла из курятника. Сарыч такой быстрый - в миг исчез!

- Значит, не оставил ни следа, ни тени?

- Ничего смешного в этом нет. Просто обидно. Будь ружье, я бы его подстрелила. Купи хоть духовое.

- Ты попробуй поставить пугало.

- В Токио я никогда не видела сарычей. Может, в зоопарке Уэно они есть...

Разговаривая, я чувствовал, как начинают тяжелеть веки, а руки и ноги будто растворяются, впитываясь в деревянное ложе. Я погружался в сон, крыша над хижиной исчезала, открывая бескрайнее небо, в засыпающем мозгу всплывала неясная мысль: да, именно ради этого мгновения я в поте лица трудился весь день.

Спустя неделю после прихода циновочника я отправился в поселок, расположенный по другую сторону нашей котловины. Там собрались представители поселенцев, в разное время прибывших на Хоккайдо. Одни, как и я, выехали сюда накануне поражения в войне, другие приехали уже после войны. Собрались и демобилизованные, и вернувшиеся в Японию из дальних стран. Для совещания сняли Общественный дом, расположенный в небольшом городке невдалеке от поселка. В зале с потолка свисала единственная лампочка, едва освещавшая помещение. Мы расположились на старых, сильно потрепанных циновках. Здесь были интеллигенты с белыми лицами и тощими затылками, и мускулистые выходцы из рабочих, и недавние солдаты, которых можно было узнать по узкой белой полоске на лбу, оставленной военной фуражкой, и узкогрудые, близорукие, сутулые личности, видимо чиновники,- об их прошлом можно было только догадываться. Рослые и хилые, могучие и слабосильные, краснощекие и с бледными отечными лицами - все они, заговаривая друг с другом, жаловались на судьбу. Глядя на них, я с особой ясностью понял, что правительство без всякого разбора старается освободиться от лишних людей, загоняя их в этот медвежий угол. Был здесь и циновочник.

Из разговоров и выступлений я понял, что все поселенцы находятся примерно в одинаковых условиях. В один голос они сетовали на отсутствие денег и семян, на бесплодность полученных ими участков. Те, кому дали равнинные участки, жаловались на то, что земля у них не родит, а они потратили столько сил, чтобы выкорчевать бамбук и выбрать камни. Они и рады бы рыть канавы, чтобы вывести вредные вещества из почвы, но кто их снабдит продовольствием, пока они будут этим заниматься, и когда в этом случае сеять? И получается: канавы-то выроют, а урожая все равно не будет. На что тогда жить? Те, кому достались гористые участки, казались более здоровыми и упитанными благодаря продаже леса, которого пока еще было достаточно на участках, но что они будут делать, когда лес кончится? К тому же у них были свои трудности: нужно корчевать пни, оставшиеся от спиленных деревьев, а быков и лошадей, с помощью которых можно было бы это сделать, нет; отсутствовала вода, и подвести ее представлялось крайне сложным, да и от воды мало толку, если земля тощая. С чего бы ни начинался разговор, он сводился к одному и тому же: земли плохие, денег нет, семян нет. Я глядел на выступавших под одиноко висевшей лампочкой людей и думал: это сама Япония вопиет к справедливости.

Но сколько ни говори, ни выставляй на всеобщее обозрение свои беды, толку от этого мало. В конце концов все стали склоняться к тому, чтобы в первую очередь создать кооператив, прекратить посылку на переговоры отдельных краснобаев и уже от имени кооператива организованно обратиться в правительство.

- И что же получится? В нынешние времена кабинеты министров будут то и дело сменять друг друга, и поддержку мы сможем найти только в компартии или у социалистов. Хорошо, если коммунисты или социалисты придут к власти, а если нет, с нами никто и разговаривать не станет. Покажут на дверь - и все,- послышался из темноты чей-то голос. И сразу же посыпались возражения.

- С какой стати мы со своим кооперативом должны обращаться к коммунистам?

- Дурак! А знаешь ли ты хоть одну стоящую партию, кроме коммунистической ?!

- Прекратите, прекратите! Бросьте наконец спорить.

- А я за Конгресс производственных профсоюзов. Лучше всего вступить в Крестьянский союз при Конгрессе. Другого пути нет, если здраво подходить к делу.

- Не то! Надо вести двойную игру, действовать по- хитрому. Сегодня присоединимся к одним, а увидим, что они теряют влияние, перекинемся к другим. Именно так! Голоса-то наши им вот как нужны! Все придут к нам с поклоном, будут просить, чтобы во время выборов мы за них голосовали, а мы сначала приглядимся, а потом отдадим голоса за тех, на кого по-настоящему можно рассчитывать.

- Дерьмо!

- Продажная шкура!

Я прислушивался к раздававшимся во тьме голосам и с Удивлением думал: как можно так громко орать, если питаешься одной лишь жидкой похлебкой. Откуда только силы берутся? Я не разбирался в политических партиях, поэтому лишь молча слушал выступавших. После многочасовой дискуссии кто-то сказал: не будем склоняться к поддержке той или иной партии и выберем только таких людей, которые честно отнесутся к нуждам кооператива. Большинство согласилось с этим предложением, и его внесли в резолюцию. У меня тоже возражений не было.

Когда утихли споры по этому вопросу, возник новый: чем в первую очередь заняться кооперативу? Снова началась шумиха. Одни предлагали требовать ассигнования на строительство жилищ, другие - на удобрения, третьи - на рабочий скот. В конце концов остановились на том, чтобы добиваться денег из государственной казны на продовольствие и транспортировку плодородной земли на поля. Кроме того, все сошлись на том, что без дороги не обойтись. Договорились, что каждый поселок будет строить дорогу сам, а кооператив потребует от местных муниципалитетов поденной оплаты за работу.

В тот день циновочник развил на редкость бурную деятельность. Он отвечал за повестку дня и требовал, чтобы каждый желающий выступить обращался к нему лично; если споры становились чересчур жаркими, успокаивал спорящих - в общем, трудился в поте лица. В разгар прений один из представителей задал вопрос:

- Я полностью согласен с поденной оплатой для жителей поселков, которые будут строить дорогу. Но, откровенно говоря, получается, как если бы мы строили для себя дом да еще требовали за это деньги. Разве не так?

- Именно так. Мы у себя будем строить дорогу, а правительство оплатит нашу работу. Ясно?

Задававший вопрос мужчина смутился и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

- Я, собственно, не возражаю, но... мы привыкли, что такие работы выполняются бесплатно, ну, как трудовая повинность. И вроде бы неловко получать за это деньги.

Циновочник отрицательно качнул головой и решительно заявил:

- Не согласен. Это наше законное право. Рано или поздно правительство должно провести дороги в каждом поселке, а мы беремся сделать их сами, своими силами. Так чего же тут странного, если мы потребуем у правительства деньги за эту работу? На то оно и правительство - денежки у него имеются. Пусть только попробует нам отказать. Не те времена!

В тот же день была принята программа дальнейшей деятельности кооператива. Вкратце она сводилась к следующему: отделениям кооператива в каждом поселке требовать у своих муниципалитетов ассигнования средств на нужду поселенцев, торопить их с исполнением данных обещаний; довести до сведения всех жителей поселков, что члены кооператива отчисляют из своих заработков, если таковые будут, десять процентов на кооперативные нужды; правлению кооператива добиваться у правительства денежных ссуд, с тем чтобы в свою очередь ссужать деньги его членам под низкий процент; кооператив будет приобретать, давать в долг и распределять семена, удобрения, сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот; правлению добиваться выполнения всех пунктов условий вербовки поселенцев, которые были утверждены правительством.

Совещание окончилось, но особого воодушевления его участники не ощутили - настолько все были задавлены своими повседневными заботами. И все же оно вселило в них некоторую уверенность: теперь не каждый в отдельности, а все вместе они смогут добиваться своего у правительства.

Мы разъехались по своим поселкам и опять начались наши хождения в муниципалитет. Я теперь бывал там вместе с циновочником - наши поселки находились в подчинении одного и того же муниципалитета. У него всегда был привязан к поясу мешочек с фуражной кукурузой, которую скармливали лошадям. Грызя кукурузные зерна, мы пересекали оживленно торгующий черный рынок и входили в здание муниципалитета, где постоянно толпились просители. Один за другим подходили они к столу помощника мэра, жаловались на свою судьбу, говорили: если откажут в помощи, им остается наложить на себя руки - другого выхода нет, потому что ни риса, ни ячменя уже давно не выдавали, и семьи их пухнут от голода. Некоторые просили саженцы для обновления лесных посадок - из-за хищнических порубок во время войны на многих горных участках леса были сведены до последнего дерева. Демобилизованные обращались с просьбами о выделении участков, поскольку им негде приклонить голову. Грязные, обросшие, злые - они приходили, громко стуча солдатскими ботинками, и требовали то, о чем напоминали им урчащие от голода желудки. Помощник мэра выслушивал их, сидя за столом с полузакрытыми глазами, и со стороны трудно было понять, слушает ли он их вообще. Правда, временами он согласно кивал головой, как бы давая понять, что доводы их убедительны. В полдень он вытаскивал из одного ящика стола алюминиевую коробочку с рисом и маринованной редькой, из другого - палочки для еды, кончики которых сначала облизывал, затем опускал сначала в чашку с жиденьким зеленым чаем, потом в маленькую баночку с солью, после чего начинал оглаживать ими рис, как штукатур оглаживает мастерком цемент. Вслед за этим он отщипывал палочками кусочек рисового месива, точным движением кидал его в рот и зажмуривал глаза.

- Все понял,- приоткрыв глаза, говорил он очередному посетителю, который, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед ним во время этой процедуры.- Давайте сюда ваши бумаги, посоветуюсь с начальством, один я ничего не решаю. В свое время получите ответ.

С этими словами помощник мэра засовывал протянутые ему бумаги в ящик с надписью "нерешенные вопросы" и снова начинал оглаживать палочками остатки риса.

Вот при каких обстоятельствах мы с циновочником раз в два-три дня приходили к помощнику мэра и вдалбливали ему в голову одно и то же: земля у нас кислая и ничего не родит, на дренажные работы требуется не менее трех лет, продовольствие кончилось, взрослые и дети ловят в реке мальков, чтобы не умереть от голода. Мы готовы строить дорогу, но обещайте нам поденную оплату - это единственный выход из создавшегося положения. Мы настолько красочно описывали картину наших бед, что у самих на глазах появлялись слезы. Но помощника мэра, видимо, уже ничем нельзя было пронять. Он почесывал голову, разглядывал свои грязные ногти, безразлично кивал, но решить что-либо отказывался. Однажды циновочник, не в силах больше сдержаться, заорал на него:

- Да знаете ли вы, что все мы подохнем, если такое положение не изменится? Действительно подохнем это не шутка! Все настолько ослабели от голода, что не хватает сил даже пойти воровать. Подохнем от голода в этом бурьяне Поглядим тогда, как вы будете преспокойно жрать свой рис с редькой.- Глаза циновочника налились кровью, на лбу вздулись вены.

Помощник мэра, ни слова не говоря, положил на стол палочки для еды, опустил подбородок на грудь и, прикрыв глаза, долго молчал. Потом тяжело вздохнул, покачал головой и пробормотал:

- Это не от меня зависит. Я один ничего не решаю.

Вначале, когда мы пытались доказать ему свою правоту, этот непробиваемый тупица говорил, что страшно занят, у него нет свободной минуты, даже чтобы поесть, что ему хватает забот, помимо проблемы освоения новых земель. Потом он изменил тактику и стал объяснять, что трудно не только поселенцам, но и всему японскому народу, поэтому не к лицу, мол, вам при таких обстоятельствах обращаться с всевозможными требованиями. Тогда мы с циновочником, сменяя друг друга, втолковывали помощнику мэра, что не собираемся отсюда бежать, а хотим превратить эту бесплодную, похожую на старое ведро без дна землю в цветущие поля, а это, безусловно, поднимет и его престиж и авторитет. Помощник сбавлял тон и начинал плакаться, что ассигнований в бюджете не предусмотрено, что приказа сверху нет и к тому же могут обидеться другие просители. Мы в свою очередь тоже плакались и, с тоской глядя в лицо помощнику, твердили о невыносимости нашего положения, с каждым разом добавляя все более чувствительные подробности, чтобы его разжалобить. В общем, это было жалкое зрелище, от которого противно становилось на душе. Мы с циновочником были выходцами из Токио, а токийцы, как известно, не способны опираться на логику, поэтому мы воздействовали на помощника мэра мелкими, но убедительными подробностями, вроде того: а знаете ли вы, каково прожить в занесенной снегом хижине, когда у тебя на четыре дня одна тыква? А вы пробовали есть лебеду, мокричник или дикий лук?

В конце концов мы довели помощника мэра до белого каления, после чего, еще издали завидев нас, он убегал, не желая вступать в разговор. Однажды нам все же удалось припереть его к стенке, но он лишь развел руками и сокрушенно пробормотал:

- Это от меня не зависит. Одному мне это не решить.

- Хорошо, значит, вы этот вопрос решить не способны. - Глаза циновочника загорелись - видно, он что-то придумал:- В таком случае мы поедем в отделение префектуры в Асахикаву. Если там согласятся с нашей просьбой, вы откроете сейф и выдадите нам деньги, не так ли? Поверьте, мы станем глядеть на вас, как на спасителя нашего, посадим на почетное место в токонома (Токонома - стенная ниша в японском доме.) и будем молиться на вас, как на божество в синтоистском храме. Мы отправимся к вашему начальству в Асахикаву и расскажем о нашем бедственном положении. Уверен, там нас поймут, там к нам всегда относились благожелательно.

При этих словах помощник мэра неожиданно навострил уши. Выражение его глаз переменилось, и, чтобы мы не заметили этого, он тут же прикрыл их веками. Не пытаются ли его запугать ссылками на начальство, подумал он и осторожно заметил:

- Вам никто не запрещает поехать в Асахикаву и "надавить" (с некоторых пор помощник мэра стал употреблять наши же словечки) на местное отделение, но, полагаю, это вам ничего не даст.

- Почему?

- Да потому, что над ним есть управление префектуры всего Хоккайдо, а над тем стоит еще министерство земли и леса в Токио, но и это не все. Само министерство денег вам выдать не вправе - оно должно обратиться в министерство финансов. Так что вам придется, как рыбе, идущей в реку на нерест, подниматься все выше и выше - до министра финансов, а то и до самого премьер-министра...

- И пойдем! Подумаешь - испугали! Министр финансов, министр земли и леса! Да если понадобится, мы до кого хочешь дойдем. Хоть раз, но доведем это дело до конца.

Может, потому что разговор принял несколько неожиданный оборот, помощник мэра вдруг с пафосом истинного патриота заявил:

- Верно! Кто-то должен сделать это. Так оставлять дело нельзя.

2

Поздно ночью, когда мы чуть ли не на ощупь возвращались домой, раздвигая заросли бамбука, я спросил у циновочника, что будем делать. Тот ненадолго задумался и тихо, но со злостью сказал:

- Придется действовать, иного пути нет.

Некоторое время мы молча продолжали путь.

- Даже в Токио поедем? - спросил я.

- Если понадобится, и в Токио.

- И в министерство земли и леса?

- Да.

- Значит, и с министром встретимся?

- И до министра доберемся. Столкнемся лоб в лоб. А если и тогда ничего не выйдет, заберу семью и вернусь в Токио. Умирать с голоду здесь не собираюсь.

- В Токио есть где устроиться?

Циновочник не ответил.

За последнее время он сильно переменился. Когда циновочник впервые пришел в наш поселок агитировать за кооператив, он проявил нерешительность в столкновении с бывшим полицейским. Теперь же в тяжких спорах и перебранках с этой бесчувственной куклой - помощником мэра он закалился, обрел уверенность в своей правоте. Иногда я нарушал обещание и отказывался вместе с ним идти в муниципалитет - и работы было много, да и, честно говоря, не хотелось понапрасну тащиться шесть ри. Циновочник тогда отправлялся один. Осунувшийся, с потускневшим взглядом, в засаленной военной форме он упорно шел в очередной бой с помощником мэра. В эти минуты он чем-то напоминал загнанного в угол и потому отчаянно сопротивляющегося старенького зверька, потерявшего почти все силы и зубы. На обратном пути он заходил ко мне в лачугу, рассказывал о встрече с помощником мэра и снова уходил в ночную тьму, не имея при себе даже фонаря. Я глядел ему вслед и думал: откуда берется столько упорства у этого человека, забывшего, когда он в последний раз ел досыта?

Иногда он приносил брошюры о профсоюзном движении. Вытаскивая их из кармана, всегда говорил:

- Трудно мне читать. Привык иметь дело с циновками, а вот разбираться в иероглифах да в полевых работах не научился.

Газет никто из нас не выписывал, но циновочник, похоже, подбирал старые газеты на черном рынке и читал их.

Бывало, идем мы по дороге в город, а он вдруг остановится и говорит:

- По мнению компартии, не сегодня, так завтра произойдет революция и правительство будет свергнуто. Может, и правда?.. - И оглядывает зачарованным взглядом дикую равнину и небо над ней. - Тогда уж попритихнут эти негодяи в муниципалитете. Я считаю: все равно, какое будет правительство, лишь бы едой обеспечило. Все эти чинуши похожи на летучих мышей. Во время войны на собраниях соседских ассоциаций они всех призывали самоотверженно отдаться служению родине. Война окончилась, и снова те же люди важно восседают на ответственных креслах. Я даже тех, кто торгует на черном рынке, считаю больше людьми, чем этих чинуш. Они хоть сами трудятся и рискуют собственной шкурой...

- И все же дерьмовая жизнь у чиновников. С утра до вечера только и делают, что ставят печати, - вздохнул я.

- Дерьмовая жизнь - хорошо сказано! А что с ними будет когда произойдет революция?

- Наверно, и после революции понадобятся люди, ставящие на бумаги печати. Только, может, настроение, с каким они их ставят, будет другое. Иначе, как это ни печально, все останется по-прежнему.

- Ничего, мы их заставим обращаться с нами повежливее, иначе к стенке - и точка!

Циновочник, видимо, вспомнил безразличное лицо помощника мэра. Он наклонился, с силой выдернул несколько травинок, сунул их в рот, но сразу же стал отплевываться.

- Черт побери, здесь, должно быть, корова прошла.

- Откуда ты взял?

- Трава мокрая и пахнет мочой. - Он отшвырнул попавшийся под ногу камень и, резко наклонившись вперед, двинулся дальше...

Судя по всему, надо было действовать так, как предлагал циновочник.

После подготовительного совещания его участники возвратились в свои поселки и приступили к переговорам со своими муниципалитетами. Но результаты были неутешительные. Может быть, чиновники разных муниципалитетов не работали в тесном контакте, но одни говорили, будто расходы по поденной оплате дорожных работ включены в ассигнования на освоение новых земель, другие утверждали обратное. Тем не менее все сходились на том, что такие ассигнования будут. Таким образом, появилась, хотя и не вполне определенная, надежда на денежную помощь, но, когда мы требовали как можно скорее выделить средства, муниципальные чиновники мгновенно превращались в глиняных истуканов и ничего добиться от них было нельзя - сразу давал себя знать тот самый неистребимый "дух бюрократизма". Один заявлял, что нет еще соответствующих указаний сверху, другой - что бюджет на нынешний год полностью исчерпан, третий, которому надоели наши домогательства, лишь монотонно повторял: "Да, понимаю, но ничем помочь не могу". Приходилось выслушивать и реплики со стороны крестьян-старожилов, которые приходили в муниципалитет просить удобрения или семена и краем уха слышали о наших просьбах. Слишком цацкаются с нынешними поселенцами, говорили они. Наверно, старожилы опасались, как бы новые поселенцы не урвали для себя то, что положено им, а кроме того, им не нравилось наше поведение: мол, сами они всего добились своими руками, собственным трудом, а эти новенькие в первую очередь пускают в ход язык - давай им деньги из фонда содействия процветанию сельского хозяйства, средства на строительство домов, плати за строительство дороги - в общем, задаваки, столичные штучки, которые слишком много о себе возомнили. Правда, этих старожилов можно отчасти понять: ведь их вынудили приехать сюда тяжкие обстоятельства - великое землетрясение в Канто, мировая экономическая депрессия, кризис в сельском хозяйстве, и им был чужд дух освоения новых земель, выражавшийся в лозунге: "Юноши, пусть вас воодушевляет великая цель!" Может, у них не было никакого желания осваивать эти земли - нужда заставила. Вот они и жили здесь, раскаляя камни и кладя их под одеяло, чтобы кое-как согреться в зимнюю пору. Но разве не те же причины вынудили и нас поселиться здесь? Причем им в ту пору еще достались лучшие земли, на которых можно было рассчитывать на хороший урожай. Так что они оказались в более выгодном - положении. И, на мой взгляд, недостойно, не по-мужски первым освоителям здешних диких равнин бросать мелочный упрек новым поселенцам, оказавшимся здесь в силу тех же обстоятельств, по которым они и сами приехали на Хоккайдо. А если покопаться и в прошлом местных чиновников, то окажется, что их отцы или деды в свое время тоже осваивали здешние земли и нынешние муниципальные служащие в детстве на себе испытали тяготы поселенцев - освоителей новых земель. А теперь, сколько ни пытайся объяснить им ситуацию, они не могут, да и не хотят помочь нам. Все же мы решили обратиться в отделение префектуры в Асахикаве, а если там ничего не получится, поехать в Саппоро в префектуральное управление Хоккайдо.

Еще на подготовительном совещании циновочник взял слово и, поблескивая своими мышиными глазками, предложил:

- Зачем ездить в Асахикаву и в Саппоро? И тут, и там нам ответят: ассигнований нет, поэтому денег вам выдать не можем. Не лучше ли отправиться прямо в Токио к главному начальству? Соберем на дорогу кто сколько может - и в путь. На мой взгляд, это самый реальный выход.

Циновочник говорил громко, с энтузиазмом, но его в тот момент не поддержали. Для всех слишком недостижимой казалась встреча с министром земли и леса, а расстояние до Токио слишком далеким.

- Во всем есть свой порядок,- говорили одни.

- Не следует сразу лезть в самые верха, минуя отделение префектуры и саму префектуру Хоккайдо - это может только навредить, - поддержали их другие.

Итак, решили сначала ехать в Асахикаву. В моей памяти сохранилось, как полтора, года назад по дороге сюда поезд остановился на станции, и нам пришлось ночевать под открытым небом прямо на платформе. Помнится, там было много блох, которые всю ночь не давали покоя, и я удивлялся, откуда могут быть блохи на бетонной платформе. Но то был не сам Асахикава, а станция. Когда переполненные поселенцами открытые товарные вагоны, тоскливо лязгая в тишине буферами, двинулись дальше, я подумал: наверно, глухой городишко, скучно в нем было бы жить. Но и это воспоминание стерлось после того, как нам пришлось пережить зиму среди снежных сугробов.

Когда мы теперь приехали в Асахикаву, город показался нам шумным, ярким, но в чем-то ущербным, будто страдающим неизлечимой болезнью. Нас, жителей поселков, разбросанных среди безлюдной равнины, поразили толпы людей, слонявшихся на черном рынке, и многочисленные торговцы, которые, стоя впритирку друг к другу, продавали гвозди, кастрюли, солдатские ботинки, военные кители, шаровары, жареные рисовые лепешки, рис с кари, рисовую похлебку, рыбу - все, что душе угодно. Одни прямо на земле расстилали циновки и выкладывали на них свой товар, другие продавали еду в наскоро выстроенных лачугах, между которыми бродили демобилизованные, погорельцы, эвакуированные. Они, по-видимому, были в той самой одежде, какая оказалась на них в момент демобилизации, пожара или эвакуации. Стальные каски, обмотки, шаровары, поношенные пиджаки. Грязные, усталые, изможденные лица. Здесь земля пропиталась запахами огня, рыбы, мочи, жареной кукурузы, разнообразного пролитого варева. В ушах звенели громкие голоса торговцев, наперебой предлагавших свой товар. Я обратил внимание на девочку, которая, помешивая черпаком желтоватый соус кари с луком и кусочками мяса, бурливший в огромном котле, визгливо, будто бранясь, приглашала откушать рис с кари. Сбоку от нее были разложены миски и пиалы с горками белого риса. Посверкивая нахальными кошачьими глазами, девочка на умопомрачительном тохокском диалекте выкрикивала: "Дурак, кто не попробует это замечательное блюдо!" "Эй ты, съешь рис с кари - сразу станешь здоровым как бык, жену порадуешь!" Ее выкрики больше походили на ругательства. Демобилизованные и погорельцы, у которых в кармане свистел ветер, останавливались около этой девицы, глотали слюну, молча вдыхали поднимавшийся из котла аромат и нехотя отходили в сторону, урча голодными желудками. Она помешивала черпаком в котле и одновременно бросала в бидон из-под керосина полученные от покупателей деньги. Заляпанный кари и зернышками риса бидон был уже переполнен, и она время от времени небрежно приминала кулаком вылезавшие купюры, не переставая при этом наполнять миски рисом и поливать его кари. Голый по пояс мужчина средних лет в коротких сапогах, какие выдавали летному составу, должно быть ее отец, непрерывно резал мясо и лук, то и дело утирая слезившиеся глаза.

С каждым посещением черный рынок все более казался мне средоточием алчности, но в то же время тамошняя кутерьма, обилие товаров и снеди невольно притягивали к себе. Когда на станцию прибывал очередной поезд, демобилизованные, которых еще в пути предупреждали о здешнем черном рынке, выскакивали из вагонов, мчались туда и прямо на земле раскладывали шерстяные одеяла, ботинки, котелки с табаком. Их задирали местные спекулянты, поскольку появление солдат нарушало их монополию, завязывались драки, кровянились лица, выплевыва