Глава четвертая

1

Наступила весна, когда я выкинул камни из нашей лачуги. Хлопотное было с ними дело, но зимой они заменяли нам грелки с горячей водой. Я подбирал подходящие камни в русле реки, каждый вечер раскалял их на печурке, потом заворачивал в обрывки материи. Иногда камни раскалялись до того, что до них невозможно становилось дотронуться. Тогда я поливал их водой, чтобы немного охладить. Случалось, от воды камни лопались с громким треском. От ежедневного нагревания и охлаждения камни обретали блеск и казались покрытыми лаком. Постепенно они теряли свою первоначальную угловатость, становились округлыми, гладкими. Моя кожа на руках и ногах как бы выполняла роль наждачной бумаги. После долгого употребления эти камни начинали напоминать хорошо ухоженную лысую голову без единого волоска. Однажды я побывал в доме крестьянина, решив проведать жившего у него поселенца. Так вот, в этом доме были камни, которыми пользовались для обогревания шестнадцать лет. Они уже полностью потеряли свою первоначальную форму и скорее походили на изделия из фарфора. За эти годы они столько впитали в себя жира и пота, что казалось, сожми их покрепче пальцами - и из них закапает. Черные, красные, твердые или кажущиеся мягкими на ощупь - это были удивительные произведения природы и рук человеческих. Глядя на меня, крестьянин - владелец камней приподнялся со своего ложа у стены, дыра в которой была занавешена циновкой, чтобы внутрь не попадал снег, и, спросонок хлопая глазами, пробормотал:

- Никак еще один поселенец пожаловал.

С этими словами он отвернулся к стене и захрапел. Позже, когда мы все вместе сидели за столом и ели картошку, я обратил внимание на его лицо: оно все было испещрено глубокими, словно нанесенными ударами ножа, морщинами, а рот походил на небольшую, но бездонную дыру. Крестьянин ел с такой жадностью, что казалось: сколько ни кидай в его рот-дыру картофеля и кукурузы, он никогда не насытится.

Почесывая живот кривыми, как клещи, пальцами, он после долгого раздумья повторил старую-престарую крестьянскую шутку:

- Рис есть вредно. От него живот болит, потому что у каждой рисинки кончики острые.

Считая, что этим он выполнил миссию радушного хозяина, крестьянин ослабил на штанах ремень и тут же уснул.

Таким камням, как у этого крестьянина, любая непогода не страшна. Они до самой середки прокалились в поту и бедности. Такими же были и мои камни, пока длилась зима. Каждый вечер, укладываясь спать, я совал нагретые камни под одеяло, клал их между ног, на грудь, на живот. Постепенно от частого употребления они изменили цвет, обрели лоск, округлились. Меня это забавляло, тем более что в нашей лачуге ничего другого, чтобы позабавиться, не было. Наступила весна, растаял снег, и я выкинул камни за ненадобностью. Прошло несколько Дней, и я с удивлением заметил, что эти камни снова стали шершавыми, потеряли свой блеск и превратились в обыкновенные булыжники. Эта метаморфоза произошла столь быстро, что я несколько раз протирал глаза, разглядывая их, пока окончательно не удостоверился: да, они снова ничем не отличаются от обыкновенных булыжников, которых полно валяется на речном берегу. Странная мысль пришла мне в голову куда же исчезли все мои старания - целую зиму колол дрова, жег в печке, задыхался от дыма - и все впустую!

Как раз в ту пору когда я выкинул камни из лачуги остальные поселенцы, перезимовавшие у крестьян, один за другим стали появляться на своих участках. Как и я прошлой осенью, они привозили свои пожитки на телегах, поднимались вверх по течению реки и оседали на своей земле среди зарослей бамбука. Иногда они приезжали одни, иногда их сопровождал Кумэда. Так же, как и мне, он помогал им выжигать бамбук, строить жилища. Когда выдавалось свободное время, я тоже приходил к ним и объяснял, как закладывать фундамент, как восполнять нехватку в белках, ставить силки на зайцев, выкуривать из нор барсуков. Как только стаял снег, в нашу впадину прибыло пятнадцать семей, но участки были столь обширны, что человека на другом конце участка даже нельзя было разглядеть. И хотя сразу здесь обосновались почти шестьдесят человек, воздух был по-прежнему первозданно чист и прозрачен, по-прежнему насвистывал свою песню ветер и шумели заросли. Я поделился этими мыслями с Кумэдой. Он кивнул головой и сказал:

- Земли на Хоккайдо много, и люди не селятся близко друг к другу, не живут деревнями, как в остальной Японии.

Однажды я поднялся в горы, огляделся вокруг и убедился, что Кумэда прав: среди океана зарослей проглядывали прильнувшие к земле хибарки, похожие на перевернутые лодки. В отличие от остальной Японии здесь человек жил, не рассчитывая на близкое соседство, и не страдал из-за его отсутствия Здесь он надеялся только на себя, на свои руки и ноги. А каково остальным - ему безразлично. Да и некогда ему было интересоваться другими: чуть зазеваешься, упустишь момент, а трава и заросли тут как тут - сразу поглотят плоды твоих трудов.

И все же условия, в каких мы находились, не позволяли нам действовать в одиночку, разобщенно. Мы должны были объединить свои усилия, чтобы проложить дорогу, прорыть сеть канав, нанести плодородную землю, вести переговоры с муниципальными властями. Кумэда, безусловно, со всей серьезностью относился к своим обязанностям, всегда готов был прийти на помощь, но он жил в городе, в пяти ри от нашего поселка, и к тому же должен был обрабатывать собственную землю, поэтому уповать исключительно на его поддержку было бы неразумно. К счастью, я еще прошлой осенью успел кое-как освоить свой участок и имел по сравнению с другими больше свободного времени. Вот я и взял на себя обязанность связного. Обошел все участки, где поселенцы уничтожали бурьян и строили жилища, и договорился о встрече, чтобы обсудить совместные планы на будущее. В моей хижине все бы не разместились, поэтому мы собрались под открытым небом, расстелили циновки, набрали в ведра речной воды, поставили алюминиевые кружки и тарелки с жареными бобами, купленными вскладчину, и приступили к обсуждению. Тем временем женщины принесли жаровни и, устроившись поблизости, рубили маленькими топориками тыкву для похлебки. Снег уже стаял, воздух был прозрачен и чист, солнце щедро освещало окружающие леса и горы, и казалось, будто мы сидим не на земле, а в прозрачных водах реки.

Собрались главным образом выходцы из Токио: врач, школьный учитель, чиновник налогового управления, кондитер, полицейский в отставке, владелец велосипедной мастерской и другие. Все были одеты в военную форму бывшей Квантунской армии, полученную по распределению в муниципалитете, и внешне ничем не отличались от демобилизованных солдат, которых теперь часто можно было увидеть в городе. На некоторых были меховые шапки, зимние пальто с длинными, до кончиков пальцев, рукавами, ботинки вдвое больших размеров или меховые полусапожки. Глядя на эту форму без знаков различия, на грязные и беспомощные лица, на тощие, урчащие от голода животы, я думал: не поселенцы здесь собрались, а остатки разгромленной армии.

- Разве можно разработать такую целину? - с беспокойством глядя на заросли бамбука, спросил врач, усаживаясь на циновку

- Ничего страшного,- ответил я. - С косой, конечно, будет много мороки, а выжечь бурьян особого труда не представляет Я ведь смог это сделать. Надо только прорубить защитные полосы, чтобы огонь не перекинулся на равнину и на лес. Установим очередь и будем помогать друг другу. А зола пойдет на удобрение.

Все разом повернулись ко мне, внимательно разглядывая мое телосложение и сравнивая со своим, и успокоенно вздохнули. Я глядел на их истощенные лица и не решался сказать, что почва здесь тяжелая и, может статься, их старания ни к чему не приведут - все равно что набирать воду в дырявую корзину Да и сам я толком ничего еще не знал. В свое время узнают, а пока стоит ли их лишний раз беспокоить. Тем более что бежать сейчас отсюда некуда, да и работа предстоит не такая уж тяжелая. Я ведь справился! И четыре зимних месяца, плохо ли, хорошо, прожил в своей "молельне".

Главной проблемой сегодня была дорога. Если каждый кое-как сумеет построить жилище и обработать поле, то дорогу в одиночку не одолеть, здесь следовало навалиться всем вместе. Прежде всего надо было определить направление дороги и ее ширину. В долгие зимние вечера я не раз обдумывал это. Наша впадина окружена горами, как подковой. В центре ее протекает река. Участки разбросаны вдоль реки, и поселенцы будут, очевидно, строить дома поблизости от воды. Поэтому разумнее вести дорогу между домами и рекой параллельно ее руслу. Тогда дорога пройдет вдоль всего поселка. В одном учреждении я видел несколько фотографий деревни, жители которой занимались производством молока. Каждый крестьянин выставлял перед своим домом у дороги бидоны с надоенным молоком, а затем их отвозили на кооперативном транспорте на молокозавод. Когда-нибудь и мы начнем содержать коров, и это обстоятельство тоже говорило в пользу строительства дороги вдоль поселка. Следовало также решить, как вести дорогу от поселка до города. Но каждому поселенцу предстояло еще построить жилище, выжечь заросли бамбука, прорыть канавы, посеять. И получалось, что на дорогу не хватит ни времени, ни рабочих рук. Я решил прежде выслушать мнение остальных.

- Сначала надо построить дом и обработать поле, потом посеять,- сказал учитель.- Я переехал сюда несколько дней назад. Лишь сегодня закончил лачугу. Ходил к помощнику мэра, умолял достать лес, а тот только бородку пощипывает и молчит. Пришлось продать часы и истратить все сбережения, чтобы по баснословной цене купить на черном рынке доски и гвозди. Да и с едой нелегко: вынужден отказаться от картошки и ограничиться кукурузой. Но я уже привык: у крестьян-старожилов работал как лошадь, а ел одну кукурузу, которой они кормят свиней и лошадей.

- Завтра, кажется, будет ясный день. Пожалуй, начну выжигать бурьян,- пробормотал владелец велосипедной мастерской.

- Дорога нужна, но с ней можно и повременить,- сказал отставной полицейский.- Что мы сейчас по ней возить будем? Ни молока, ни картошки, ни тыквы у нас пока нет.

- А если вдруг кто заболеет? - возразил кондитер.

- Ну, это не страшно,- вступил в разговор врач.- У меня была частная практика в Токио, пока в дом не попала бомба. Поэтому я и оказался здесь, в этом богом забытом месте. Теперь руками, ворошившими человеческое нутро, я вскапываю землю, а вместо скальпеля ворочаю мотыгой. И вот оказывается, кроме обработки собственной земли, придется этими вот руками еще дорогу строить. Нет уж, увольте! Другое дело, если кто-либо из вас заболеет. Я готов осмотреть, определить болезнь и уж по крайней мере смогу посоветовать, класть ли на больное место горячее или холодное.

- Тыквенная похлебка готова,- сообщили женщины.

Мы сразу же прекратили споры и стали хлебать водянистый супчик. Я медленно ел и думал: может, кур развести?

Итак, с дорогой вопрос отложили, и до поры до времени приходилось добираться до города тем же путем: через заросли бамбука вдоль реки. Каждый день поселенцы трудились не покладая рук: жгли бурьян, поднимали целину. В горах теперь слышались крики людей, с треском падали деревья. Постепенно в мощной, простиравшейся до горизонта зеленой стене появились просветы. Ветер разносил дымные шлейфы, высоко в небо поднимал обгорелые листья. Отощавшие поселенцы с налитыми кровью глазами, тяжело дыша, размахивали косами и мотыгами. Очищенная от бурьяна земля еще не прогрелась, и, когда солнце скрывалось за тучами, от нее веяло холодом. Но постепенно она все больше отходила и даже в пасмурный день уже дышала живительным теплом. Сразу из земли повылезало множество насекомых: майские жуки, божьи коровки, слепни, пчелы, гусеницы. Ужаленный слепнем врач, утирая пот с распухшего, красного лица и размахивая мотыгой, которую неумело держал в тонких, бледных руках, с восхищением повторял:

- Хороша землица, раз в ней водится столько живности. И еще есть примета: много насекомых - год урожайный.

Но я думал иначе. Отправляясь в город для переговоров о продовольствии и семенах, я всякий раз проходил мимо полей, принадлежавших старожилам, и видел, что их земля отличается от нашей. Поднимаемые плугом пласты были плотные, влажные, отливали металлическим блеском. Я не заметил там ни камней, ни песка. Плуг врезался глубоко в землю, но и в глубине она была такая же. А у нас слой плодородной почвы был тощий - кожа да кости. Не только врач, но и отставной полицейский, владелец велосипедной мастерской, кондитер и школьный учитель, перебравшиеся недавно на свои участки, еще толком в земле не разбирались. Глядя на буйные заросли бамбука, они, наверно, считали: только на плодородной земле могут вырасти такие могучие растения. Пожалуй, они начнут думать по-иному, когда выжгут бамбук и увидят, что за почва у них под ногами. И все же окончательный ответ можно будет получить лишь после того, как Кумэда сообщит результаты проверки почвы, отправленной им в Асахикаву. А пока сколько ни раздумывай, ни гадай - все равно толком ничего не узнаешь. Я не терял надежды, но и не был настроен оптимистически. Никто из нас не представлял, какие всходы у семян, которые нам предстояло посеять, какой формы стебли и листья. Но мы этим еще не интересовались, а лишь мотыжили и мотыжили землю.

Кстати, пора было подумать о семенах. Рис, который нам выдали в муниципалитете, я закопал в снег и понемногу брал из этих запасов, чтобы варить жидкую кашу. К тому времени, когда снег растаял, кончился и рис. Съели мы и тыкву и кукурузу - до последнего зернышка. Разные заботы не покидали нас во время зимы, но в то пасмурное утро, когда я вытащил из-под снега последнюю горсть риса и разрезал последнюю тыкву, меня охватило настоящее отчаяние: словно кто-то ухватил меня за кишки и безжалостно их сжал.

Когда вокруг бушевала метель и работать было нельзя, я все Дни проводил в лачуге: спал, ел, поддерживал огонь в печурке и снова залезал под одеяло. Выходил наружу лишь за дровами и справить нужду. Возвращаясь в лачугу, я оглядывался на оставленную мною на снегу жалкую кучку и думал: сейчас она, правда в несколько странной форме, символизирует всю мою нынешнюю жизнь бедняка, ни разу не наевшегося досыта...

Запасы еды иссякли, и я зачастил в город, встречался с помощником мэра, заходил к поселенцам, устроившимся у местных крестьян, и всякий раз выпрашивал, как нищий подаяние, то горсть кукурузы, то несколько картофелин. Но эти крохи шли на питание, не на семена.

- Как быть с семенами? Что посеем весной? - время от времени обращалась ко мне жена.

Что я мог ей ответить? Я кутался в одеяло и раздраженно говорил:

- Помолчи. Как-нибудь обойдемся. Нужно будет - опять, как нищий, пойду побираться.

И все же мысли о семенах не давали мне покоя.

Пришла весна, растаял снег, сильнее стало пригревать солнышко, деревья и поля наливались живительными соками, по утрам над землей поднимался парок, но все это не радовало. С пустым желудком, присохшим к дрожащему от озноба позвоночнику, я отправился в город к помощнику мэра. Я потихоньку отворил дверь - лишь настолько, чтобы проскользнуть в щелочку, и, стесняясь своего попрошайничества, на полусогнутых ногах подошел к нему. Тот окинул меня презрительным взглядом и, насупив брови, спросил:

- Что? К весне аппетит разыгрался?

Нет, не буду злиться, прощу ему эту бестактность, сжав зубы, подумал я. Нерешительно приблизился к столу и стал объяснять, что на этот раз пришел не за едой, а с просьбой помочь с семенами. Помощник мэра, не удосужившись выслушать меня до конца, стал говорить, что, мол, у здешних крестьян иссякли все запасы, а еще понаехало множество демобилизованных, для них надо подыскивать участки, и ему даже передохнуть некогда, а в заключение добавил:

- Сказали бы спасибо за то, что поселили вас здесь, а вы вместо этого каждый день все с новыми просьбами: дай это, достань то! Мы и сами-то досыта не едим. Постыдились бы!

Кровь бросилась мне в голову, в ушах зазвенело, но я все же сдержался. Не следовало сейчас с ним ссориться, иначе ничего не получишь. Я снова начал ему объяснять, что пришел только за семенами, а на Хоккайдо не так уж мне хотелось ехать - нужда заставила. Я еще долго говорил, но помощник мэра, должно быть, не в первый раз все это слышал, и мои слова не произвели на него никакого впечатления. Иначе и быть не могло: какой бы он был чиновник, если бы шел навстречу всякой просьбе.

С тех пор я много раз еще приходил к помощнику мэра, беря себе в спутники то врача, то кондитера, но этот чиновник сразу же пускался в многословные объяснения и умело уходил от существа вопроса. Бывало, по дороге в город начинала от голода кружиться голова, темнело в глазах, и я часто останавливался, чтобы прийти в себя. И все же снова шел в город, преодолевая казавшееся бесконечным расстояние в пять ри. Помимо всего, меня интересовало положение в городе, хотелось своими глазами поглядеть на царившие там хаос и неразбериху, почитать газеты, послушать радио. Но главной причиной все же были семена. Упустишь момент - и кончится срок сева. Встречался я и с Кумэдой, надеясь на его помощь. Но он и сам был занят на своем поле, да и рангом намного уступал помощнику мэра и не мог оказать нам поддержку. Если помощника сравнить с головой, то Кумэда был руками, исполнявшими волю головы, и не в его характере было стукнуть по этой голове, чтобы заставить ее пораскинуть мозгами. Поэтому даже когда нам удавалось затащить Кумэду к помощнику мэра, чтобы замолвить за нас словечко, эти попытки успеха не приносили. Наконец я понял, что только действуя сообща мы сможем чего-нибудь добиться. Ведь в семенах нуждался не только я, не только наш поселок, а все поселенцы, но я не представлял, как можно связаться с ними, разбросанными по бескрайним просторам Хоккайдо, куда даже почтальон не добирался. Время от времени я с некоторыми из них случайно встречался в муниципалитете, но каждый думал лишь о своем желудке! К тому же, не имея опыта в создании каких-либо кооперативов, я не знал даже, как к этому подступиться.

Однажды когда я, весь заляпанный грязью после дальней дороги, в очередной раз пришел в муниципалитет, там сидели помощник мэра и Кумэда. Завидев меня, Кумэда встал со своего места и двинулся мне навстречу. Не дав мне вымолвить и слова, он тихо сказал:

- Семена вам дадут. Кукурузу, тыкву и ячмень. Мешок есть? Тогда пойдем со мной - семена у меня дома.

Я было последовал за Кумэдой, потом поспешно вернулся к столу, за которым сидел помощник мэра, и, кланяясь в пояс, сказал:

- Премного благодарен, извините, что так часто вас тревожил своими просьбами.

- Ничего страшного. Главное - не падайте духом,- с улыбкой ответил он.

По дороге я стал расспрашивать Кумэду, откуда вдруг на нас свалилось такое счастье. Тот ответил, что и сам точно не знает, но неожиданно пришло распоряжение выдать поселенцам семена. Как всегда, он был немногословен. И все же после настойчивых расспросов мне удалось выяснить следующее: один поселенец, съев за зиму все свои запасы, отправился к крестьянину-старожилу просить семена. Крестьянин был известный в округе селекционер, занимавшийся выращиванием новых сортов. Он даже заложил специальное опытное поле для скрещивания различных злаков. Человек он был удивительно добрый, отзывчивый и никогда никому не отказывал, о чем бы его ни просили. К тому же не брал денег. Он мог несколько дней кряду возить на своей лошади хорошую землю для чужих участков, помогал рыть канавы. Не отказал он в просьбе и тому поселенцу и дал ему для посева ячмень. Тот насыпал мешок ячменя, принес к своей хижине и оставил у входа. Об этом прознала экономическая полиция. После длительного допроса поселенец назвал фамилию крестьянина, который дал ему ячмень. Того вызвали в прокуратуру и, как он ни пытался доказать, что поделился собственными семенами, его обвинили в продаже ячменя, скрытого от сдачи государству. Когда крестьянина ненадолго отпустили домой, он заперся, написал записку, что ни в чем не виноват, потом схватил топор, зарубил жену и детей, а себе вспорол живот ножом. Соседи, услышав душераздирающие крики, прибежали в его дом и взломали дверь. Их глазам открылась страшная картина: жена и дети уже были мертвы, а он, истекая кровью, катался от боли по полу.

- Ужасная история,- заключил свой рассказ Кумэда.

- Неужели это правда? - спросил я.

- Все это только слухи, но думаю, так и было на самом деле,- ответил Кумэда.- То ли этот крестьянин близко к сердцу принял обвинение в нарушении закона о поставках, то ли не мог стерпеть, что запятнали его честное имя... Но зачем ему понадобилось убивать всю семью? Ума не приложу.

"Как это можно, как это можно",- без конца повторял он, ходя вокруг одночашечных весов, на которых взвешивал мою долю семян. На прощанье Кумэда придвинулся ко мне вплотную и шепнул на ухо:

- Помощник мэра-то каков? Наверно, перепугался насмерть из-за этого случая - вот и решил поскорее раздать поселенцам семена, чтобы чего еще похлеще не случилось.

В тот день я унес сколько мог семян в мешке из-под цемента, а за остатками пообещал зайти в ближайшие дни. Вернувшись в поселок, я обошел всех поселенцев и сообщил, что семена выделили и каждый должен пойти к Кумэде и получить их сам. Все, кто дремал в своих темных лачугах, разом проснулись, выскочили наружу, загомонили. Наутро поселенцы собрались с мешками у моей лачуги, стали расспрашивать, как удалось заполучить семена. Пришлось рассказать им то, что поведал мне Кумэда.

- Не понимаю,- пробормотал отставной полицейский, потом торопливо добавил: - Что-то здесь не так.

- Не следовало убивать детей,- после некоторого раздумья сказал врач.- Конечно, полиция на него надавила - вот кровь и бросилась ему в голову. Только зачем понадобилось и детей забирать с собой на тот свет? Нет, с этим я согласиться не могу. Никому не позволено убивать детей.

- Война кончилась, а тут на тебе... - подхватил учитель, насупив брови. Больше он ничего не сказал, лишь запустил пятерню в спутанные волосы, потом стал разглядывать серую грязь под ногтями.

Кондитер подождал, пока другие выскажутся, и нерешительно произнес:

- Каким бы вспыльчивым да обидчивым человек ни был, своих детей убивать нельзя. Я так считаю.

Последним заговорил владелец велосипедной мастерской.

- Если человек решил умереть, ничто ему не помешает. Важно другое: не вспори этот крестьянин себе живот, никаких семян нам бы не дали. Этот подлец помощник мэра здорово, должно быть, струхнул: вдруг что еще случится, если будет и дальше медлить с семенами. Выходит, всякий раз, как нам понадобится что-то у него вытянуть, один из нас должен себя зарезать. Я в такие игры не играю: аппендикс мне уже вырезали, геморрой оперировали. Остальное мне пока нужно самому.

Я с удивлением подумал о том, что он высказал мысль, которая не давала мне покоя со вчерашнего дня.

Мы еще немножко пошумели, обсуждая этот случай, потом собрались и пошли к Кумэде за семенами.

На следующее утро я надумал сеять. Высыпав семена на бумажки, я стал отбирать нужные для посева и так увлекся, что не заметил, когда передо мной появился Кумэда. Я поблагодарил его за семена, но он лишь кивнул в ответ и спросил:

- Землю подготовили?

- Работа в самом разгаре. Все прямо молятся на вас, не представляют, что бы они без вас делали.

- Ничем особым я вам не помог.

- Не желаете ли испить воды?

- Спасибо, по дороге сюда попил из речки.

- У меня тоже из реки, так что вкус одинаковый. Присядьте, отдохните, пожалуйста.

- Благодарю, надо обойти участки.

Я занес семена в дом и последовал за Кумэдой. Обходя участки, Кумэда наблюдал за работой поселенцев, тактично поправлял тех, кто неумело обращался с мотыгой или косой. Кое-где еще оставались островки невыжженного бамбука, но грядки для сева уже были у всех подготовлены. С каждого участка Кумэда взял по щепотке земли, завернул в отдельные бумажки, на которых надписал имя владельца.

- Зачем это? - спросил я.

- Чтобы определить.

- Определить?

- Да, определить, какая почва. Если кислая, лакмусовая бумажка покраснеет. Сейчас выясним.

- Вы сами?

- Да.

- Но вы говорили, что отправили образцы почвы в Асахикаву.

- Отправил, но там не торопятся, и, боюсь, результатов вам придется ждать до седых волос. Вот я и решил сам проверить.

Мы вернулись в мою лачугу. Кумэда попросил алюминиевую миску, кинул в нее щепотку земли с моего поля, залил водой и несколько раз перемешал ее содержимое своим толстым, покрытым следами царапин пальцем. Потом он вытащил из кармана листок бумаги и бросил в миску. То же самое он проделал с землей, взятой у врача, кондитера, владельца велосипедной мастерской, отставного полицейского и остальных поселенцев, использовав для этого всю мою посуду. Листки были потрепанные, с приставшими к ним соломинками и крошками. Затем он сел, положил руки на колени и с выражением покорности на лице уставился на стоявшие перед ним посудины.

- Ну как? - нетерпеливо спросил я.

- Придется немного подождать,- ответил он.

Я вышел из хижины, сходил к реке за водой, поправил поленницу и, выждав еще немного, зашел внутрь. Кумэда уже составил посуду горкой, пробормотал, что проверка окончена, и попросил вымыть миски. Я сходил к реке, перемыл все плошки, и, когда возвращался, навстречу вышел из лачуги! Кумэда и сказал:

- Гляди!

Он поднес к моим глазам влажный листик бумаги, окрасившийся в бледно-розовый цвет, и еще раз повторил:

- Гляди! Эта земля не годится, и эта, и эта тоже. Вот эта земля взята с участка близ реки, но и она не годится. И та, что примыкает к горам, тоже. На такой земле сеять бесполезно.

- Скажите, земля не слишком хорошая или совсем никудышная? - еще надеясь на что-то, спросил я.

- Совсем никудышная! Так я и думал. Даже при такой простейшей проверке бумажка краснеет. Значит, земля плохая. Это - земля-людоед!

Он объяснил мне, что здешняя земля подобна корзине без дна или бочке с сакэ, у которой отсутствует затычка. Что в нее ни посей, растения начнут желтеть и чахнуть еще до того, как завяжутся плоды. Выход только один: прорыть на участках канавы - тогда вода будет выносить из почвы вредные, ядовитые вещества - и раз в год привозить на поле плодородную землю. Чтобы освободиться от вредных веществ, понадобится не менее трех лет, так что на первый урожай можно рассчитывать лет через пять, заключил Кумэда.

С этими словами Кумэда ушел, сказав, что у него есть срочное дело. Наверно, не хотел перед всеми сказать горькие слова правды.

Надо бы собрать сейчас поселенцев, которые еще ничего не знают и изо всех сил мотыжат землю, подумал я, но вместо этого оставил семена снаружи, снял ботинки и залез под одеяло.

Вошла жена и с тревогой спросила:

- Что с тобой?

- Земля не годится,- не открывая глаз, пробормотал я.

Ни о чем больше не спрашивая, она вышла из лачуги.

2

Кумэда долго не приходил к нам после того, как проверил нашу землю и убедился в ее полной непригодности. Наверно, был занят работой на собственном поле. Без него все мы чувствовали себя брошенными на произвол судьбы. Но мы не сидели сложа руки в ожидании, когда он снова появится. Несмотря ни на что, мы все же занялись севом.

С нами, как говорится, поступили "наилучшим образом", сбагрив на Хоккайдо, как выбрасывают мусор в мусорный ящик. И даже не поинтересовались, есть ли у нас опыт работы в поле. Поэтому здесь и собралась такая странная компания: кондитер и владелец велосипедной мастерской, врач и школьный учитель. Большинство поселенцев уже научились разбираться в семенах, но еще не знали, какой формы будут выросшие из них ростки и стебли. Тем более они были в полном неведении, как сеять и как выращивать. И все же мы не могли спокойно спать в своих лачугах, глядя, как солнышко согревает пустую землю. Есть семена, есть земля - надо сеять! Мы снова перемотыжили землю, опять выбрали откуда-то вновь появившиеся камни и гальку, учась друг у друга, сделали грядки. Самое главное - двигаться. Когда гело в работе, забываешь об остальном. Хуже всего молча валяться в постели и с Тоской думать о том, что тебя ожидает. Поэтому надо было заняться любой работой - лишь бы двигаться, не сидеть сложа руки. Каждый день мы выходили с мотыгами в поле, работали, обливаясь потом и подбадривая друг друга. Корчевали корни, выбирали камни и складывали их на межах. Женщины едва успевали таскать для нас чайники с речной водой. Поселенцы оживились еще и потому, что кончилась зима. Пережить здешнюю зиму с ее морозами и метелями было непросто. Поэтому, когда растаял снег, нас охватило радостное возбуждение, какого не понять жителям остальной Японии. Я и сам пережил зиму в своей лачуге и помню ощущение тревоги, беспомощности, безысходности, не покидавшее меня в зимние месяцы.

Посеяли мы семена, которые выдал нам муниципалитет: ячмень, кукурузу, овощи. Впоследствии я понял, что сеяли мы неумело: то, чего должно