Глава третья

1

В августе и сентябре я работал у крестьянина, в доме которого мы поселились. Жили в кладовке, спали на сене, пособляли, как могли, нашему хозяину в работе. Старожилы отнеслись к нам лучше, чем мы предполагали. Наверно, потому, что в свое время тоже приехали сюда осваивать новые земли и на своей шкуре испытали, почем фунт лиха. Они предоставили нам жилье, платили натурой за работу в поле. Особенно нас растрогало, когда они собрали от каждого двора по одному сё (Один сё - 1,8 кг.) риса для поселенцев. Рис был выращен ими самими и пришелся нам очень кстати. Они называли свой рис "целинным", извиняясь, что он уступает выращенному в Центральной Японии. Нам же он показался вкусным, и мы поедали его с жадностью, но понемногу, сберегая на будущее.

Август и сентябрь пролетели быстро, оставив в памяти чувство благодарности. За этот короткий период я освоил кое-какие сельскохозяйственные работы, многое узнал о местной почве и зиме на Хоккайдо.

С наступлением октября сбор урожая закончился. Остается лишь выбрать картофель, ботва которого пожелтела, заготовить соленья и ждать зимы, сказал наш хозяин. Его слова заставили меня призадуматься: не пора ли еще до снега построить собственное жилище и заняться своим участком. Я подсчитал наличные деньги, добавил к ним все, что имелось на сберкнижке, и отправился в город покупать доски, бревна, гвозди, а также мотыги и серпы. Дело непростое, потому что купить все необходимое можно было только на черном рынке. Я не видел смысла в том, чтобы дожидаться обещанного лесоторговцами. Все это были пустые посулы, и я решил сам приобрести нужные материалы для постройки дома. В конце сентября нам кое-что перепало и от муниципалитета: пила, соль и специи для засолки кальмаров, мотыга, соленая морская капуста, а также два солдатских шерстяных одеяла, одно зимнее пальто и теплая пара обуви. Одеяла, пальто и обувь достались из имущества бывшей резервной дивизии Квантунской армии, расквартированной в Асахикава. Пила была сделана из обыкновенной железной полосы, на которой нарезали зубья, и не годилась даже для распилки толстых досок. Я подарил ее крестьянину, у которого жила наша семья. Соленая морская капуста и специи - хорошая приправа к рису, но, поскольку риса не было, мы их припрятали для обмена. В начале октября я погрузил на телегу - ее мне дал крестьянин - все, что с трудом раздобыл на черном рынке, и привез на свой участок.

Наша земля находилась в центре впадины, которую подковой окружали высокие горы, увенчанные снежными шапками. Кумэда, наверное, был прав, когда предупреждал насчет медведей: самое для них место! На моем участке заросли бамбука достигали четырех-пяти метров в высоту и были настолько густые, что, войдя в них, не только терял представление о сторонах света, но даже перед глазами ничего не видел, кроме листьев и мощных стеблей. Низкорослый бамбук здесь совершенно не был похож на своего сородича в Центральной Японии: мощный, высокий, он мгновенно вспарывал на ногах кожу, стоило наступить на пенек сломанного растения. Неосторожный шаг в зарослях - и его колючие листья могли на всю жизнь оставить человека кривым. Идешь в таких зарослях и не можешь определить, в каком направлении движешься, потому что со всех сторон тебя обступают тысячи и тысячи одинаковых мощных зеленых стеблей. И кажется, будто стоят они здесь еще с той поры, когда суша только отделилась от моря. А от стеблей десятки тысяч корней уходят в глубь земли, и никакими силами, наверно, не извлечь их из подземной тьмы наружу.

Когда уехал крестьянин со своей телегой, на которой мы перевезли лес для дома, над нами нависла тишина, прерываемая лишь тихим журчанием воды в реке. Наверху простиралось бескрайнее небо, а под ним - нескончаемые заросли бамбука. Ориентируясь по звуку воды, я пошел к реке, прорубаясь сквозь заросли. За мной с серпом в руках, то и дело спотыкаясь и падая, следовала жена. Наконец я увидел каменистое ложе реки и саму реку, скрывавшуюся доселе густым зеленым шатром. Я сказал жене, чтобы она помогла мне вырубить заросли близ реки. Мы стали спиной друг к другу и рубили все подряд, пока не очистили небольшую площадку, где я намеревался возвести наше жилище.

После нескольких часов непрерывной работы мы наконец смогли разглядеть участок приречной земли. Почва походила на песчаную, перемешанную с обломками камней и галькой. Я подобрал камни с плоской поверхностью и примерно одинакового размера, выложил из них фундамент, стараясь оставлять поменьше щелей, и утрамбовал его. Я понимал: если не скрепить фундамент цементом, камни, как их не утрамбовывай, перекосятся. Но цемента не было. Я распилил привезенный лес на одинаковые по длине бревна, уложил их на фундамент и перпендикулярно выложил толстые доски. Потом попрыгал на досках, выравнивая их, и прибил гвоздями к бревнам.

На эту работу ушел целый день, и, когда пол был настелен, солнце уже значительно склонилось к западу. Оставалась крыша, и я решил во что бы то ни стало сделать до темноты и ее. Я взял несколько оставшихся бревен, сколотил их шатром, а к ним прибил тонкие доски. По сравнению с полом эта работа не составляла особого труда, поскольку я выбрал простейший вид человеческого жилья, который называется "молельня". В такой лачуге не было ни стен, ни окон, а лишь пол и крыша. Войдешь с одной стороны - и через четыре-пять шагов выходишь наружу с противоположной. А называют такое жилище "молельней" потому, что лачуга состоит из сбитых шатром досок - как будто складываешь ладони в буддийской молитве. Я лишь усовершенствовал ее немного, сделав каркас из оставшихся нескольких бревнышек, который делал крышу более прочной, и можно было надеяться, что ее не снесет первый же порыв сильного ветра. Щели между досками на крыше и в полу мы заткнули тряпьем. На входное и выходное отверстие повесили по Циновке и по привезенному из Токио шерстяному одеялу. Чтобы одеяла не хлопали на ветру, я закрепил их у пола гвоздями.

Я, жена и сын, улегшись рядом, вполне помещались в этой лачуге. Тыквы, одежду, обувь, рис и бутыль с питьевой водой мы внесли внутрь, а кастрюлю, котел, ведра и прочий скарб оставили снаружи, будучи уверены, что воровать их здесь некому. Никаких полок и шкафов у нас, естественно, не было. Солдатские одеяла мы расстелили на полу. Я старался ровно прибивать доски, но все же пол получился с перекосом. Это сразу становилось заметно, когда жена наливала похлебку в алюминиевые тарелки. И когда после тяжелого трудового дня мы залезали под одеяла, я с опаской думал о том, как бы во время сна не скатиться к двери - так велик был наклон пола.

И все же это был наш дом, наше жилище, построенное собственными руками. Когда мы закончили работу, солнце уже зашло. Я сбегал к реке, наполнил водой бутыль и окропил площадку перед домом.

Подошла жена.

- Что ты делаешь? - спросила она.

- Как что? Это церемония спуска на воду. Когда корабль сходит со стапелей, его нос кропят сакэ. Я видел, как спускают на воду баржи-плоскодонки. Об них разбивали бутылку с самогоном.

Я окропил водой и нашу лачугу, а жена, довольно улыбаясь, стояла рядом. Мне пришла в голову мысль отметить это событие. Я взял две алюминиевые кружки, наполнил их водой из бутыли и одну передал жене. Мы поздравили друг друга, чокнулись и медленно выпили воду, такую холодную, что сразу заныли зубы.

- Не жесткая ли здесь вода? - послышался из темноты голос жены.

Еще несколько дней мы были заняты усовершенствованием жилища. Правда, гвозди кончились и почти не оставалось досок. Меня больше всего беспокоили настланные на фундамент бревна и крыша. Сверху доски были прибиты к бревнам гвоздями, но снизу бревна свободно лежали на фундаменте из камней. Кроме того, каркас крыши был поставлен шатром и ничем не скреплен, поэтому сильный ветер мог без труда ее повалить. У меня не было ни болтов, чтобы его скрепить, ни цемента, чтобы обмазать фундамент. Тогда я решил вместо цемента воспользоваться глиной. Я прихватил мотыгу и, раздвигая заросли, стал бродить вдоль реки, пока чуть ниже по течению не набрел на выступавший из берега слой глины. Я отбил мотыгой сколько было нужно и притащил глину к лачуге В Токио, проходя мимо строек, я видел, как месили глину, добавляя в нее обрезки соломы. Здесь соломы не было, и я нарезал росший у берега тростник и мискант китайский, мелко нарубил их и смешал с глиной. Потом обмазал те места, где концы бревен соединялись с фундаментом, а также все щели между камнями. Через день глина высохла и потрескалась. Тогда я еще раз повторил эту операцию. Теперь глина покрывала все прочным слоем. Глиной же обмазал я и крышу Спустя несколько дней вся хижина, за исключением входа и выхода, была покрыта глиной, из которой там и сям торчали высохшие листья и обрезки тростника. Теперь она походила на прыщ, выскочивший на пораженной некой болезнью земле, а сверху, если глядеть с гор, казалась щепкой, то всплывающей, то вновь погружающейся в море низкорослого бамбука.

За все время, пока мы возводили свое жилище, нам не встретился ни один человек. Землю в нашей впадине получили несколько семей, но они, видимо, все еще жили у крестьян, и никто, кроме нас, не переехал на собственный участок. Мы с женой работали в поте лица. А вокруг - ни души. Только синее небо над головой, да ветер и журчание воды в реке. Никакая живность не пробегала мимо. Вечером в темной хижине мы ели похлебку и без сил валились на пол. Поворочавшись на врезавшихся в тело грубых досках, я наконец засыпал, и мне снилось, будто река заливает нашу хижину и, журча, обтекает наши тела. Я в страхе просыпался и прислушивался, но снаружи доносился лишь шелест подступающего к нашей лачуге бамбука, и казалось, будто пол и крыша куда-то уплывали, а я лежу на земле посреди бескрайней равнины. Временами порыв ветра вздувал циновку и одеяло у входа. Ветер налетал откуда-то издалека. Ни стены, ни телеграфные столбы, ни иные препятствия не стояли у него на пути, и он мчался вперед, словно река без берегов. При каждом порыве ветра наша лачуга жалобно поскрипывала, заставляя со страхом думать о грядущей зиме.

Я понимал, что сейчас, в октябре, бессмысленно что-либо выращивать, и переехал я на свой участок не с целью сейчас же приступить к разработке земли. Хотелось поскорее привыкнуть к ней, а к апрелю будущего года - как я слышал, на Хоккайдо посевная начинается в апреле, сразу после таяния снегов - разработать участок и засеять его. Накануне переезда я отправился в муниципалитет, встретился там с Кумэдой и поделился с ним своими планами. Он посоветовал мне повременить, заняться пока хижиной, а через неделю он придет и покажет, как надо выжигать бамбуковые заросли, прежде чем приступать к обработке земли. В ожидании Кумэды я и занялся возведением хижины.

Земля обнажилась лишь на том участке, где мы вырубили бамбук и сделали каменный фундамент. Но стоило удалиться от хижины на несколько шагов, как тебя вновь окружали настоящие джунгли бамбука, стебли которого росли настолько густо, что даже зайцу сквозь них не продраться. Чтобы поставить хижину, мы не выжигали бамбук и тем более не выкорчевывали его, а просто срезали. И спустя несколько дней он начал вновь завоевывать отнятый у него участок. Чтобы набирать воду в реке, мы пробили к ней тропинку от дома, и, хотя утаптывали ее ежедневным хождением, там и сям, словно стальные проволоки, вновь стали вылезать зеленые стебли. Казалось, стоит упустить момент, и бамбуковые заросли поглотят хижину, не оставив никаких следов присутствия человека. Я в несколько слоев обмазал фундамент глиной, и тем не менее между камней вновь и вновь появлялись, сколько их ни выдергивай, зеленые стебли бамбука. Уж площадку перед домом мы утоптали как следует, но стоило мотыгой чуть потревожить землю, как вылезали на свет божий мощные переплетения корней, из которых буквально на глазах вытягивались вверх зеленые ростки. Иногда меня охватывал страх: вдруг, пока мы спим, вся эта масса ростков поднимет фундамент и опрокинет хижину. Я не представлял, как бороться с этой настойчивой, темной, неистребимой силой земли.

Спустя некоторое время после того, как мы поселились в хижине, доски пола стали пахнуть по-иному. Пролившаяся похлебка, следы от наших потных, испачканных землей ног вытравили первоначальный свежесмолистый запах. Теперь доски пахли человеком, его выделениями. Ступни наших ног и набившаяся в щели грязь сгладили неровности, сделали доски гладкими, словно обработанными полировальным порошком. Теперь внутри хижины пахло потными ногами, с которых только что сняли ботинки. Таким бывает запах бурьяна в летнюю ночь, гниющих овощей, запах внутри переполненного людьми трамвая в дождливый день или дыхания человека, проведшего ночь без сна. Казалось, будто все эти запахи соединились вместе под крышей нашего жилища. Это был тепловатый, влажный, тяжелый, кислый, неприятный и такой знакомый запах бедности. Запах человека, занятого физическим трудом. Как-то утром, умываясь перед домом, я вдруг обратил внимание, что земля, на которую стекали с моего лица капли воды, пахнет так же, как доски в лачуге. Похоже, во всех уголках нашей впадины скоро появятся липкие, жирные следы человека. Придет время, и поднятая, распаханная, изрезанная канавами целина, обогащенная аммиаком, известью, различными отходами, станет жирной и плодородной, подумал я.

Наконец появился Кумэда. Он подробно объяснил, как надо выжигать заросли бамбука. Сказал, что сначала следует вырубить полосу шириною пять метров вдоль межевых вешек, вбитых на границе с соседним участком, и лишь потом зажечь заросли. Золу можно употребить для удобрения. Точно так же надо вырубить бамбук и вокруг хижины. Тогда и в ветреную погоду огонь не перекинется ни на соседний участок, ни на хижину. Кумэда принес с собой две большие косы, с какими на Западе изображают богиню смерти. Такие косы я видел впервые. Никакой дороги сюда из города не было, и Кумэда долго продирался сквозь заросли, шел вдоль реки, временами взбираясь на холмы, чтобы сориентироваться.

Подойдя к нашей хижине, он бросил косы на землю и громко сказал:

- Страшное дело! Зимой сюда вообще не пробраться. Такие участки есть и в других районах, где осваиваются новые земли. Их называют "затерянными на суше островами".

- Не только зимой - и теперь не лучше, - ответил я. - Вы первый человек, которого мы увидали за десять дней. Даже заяц не пробегал мимо.

- Зайцы-то есть. Попадаются и лисы. Вы поставьте силки из проволоки - вот и будет жене на воротник.

Кумэда приподнял циновку, висевшую над входом, окинул взглядом наше жилище и удовлетворенно кивнул. Потом закурил, и мы вместе отправились обследовать участок.

Кумэда показал мне, как обращаться с косой. Лезвие у косы было ржавое и на первый взгляд казалось ненадежным. Но от каждого широкого взмаха Кумэды полоса низкорослого бамбука с хрустом валилась на землю. Я поначалу никак не мог приспособиться, и коса все время отскакивала от упругих стеблей бамбука, оставляя на них сочащиеся порезы.

- Ты держи ее легко, свободно! И не локоть и кисть пускай в ход, как режут серпом. Тут надо плечами и поясницей! Гляди: р-раз, р-раз! Вот как надо!

Кумэда делал широкий взмах косой, словно алебардой, и плавно вел ее вдоль очередной полоски бамбука, потом делал шаг вперед - и снова взмах. Стебли валились к его ногам, наполняя воздух запахом свежей зелени. При каждом взмахе из зарослей поднимались тучи слепней, сверкая на солнце своими радужными крылышками. Палящее солнце быстро высушивало листья скошенного бамбука, земля впитывала в себя капавший с лица пот, слепни, кузнечики, сороконожки, пауки и прочие насекомые, появлявшиеся из тьмы зарослей, мгновенно разбегались и разлетались в стороны. Стало жарко, и Кумэда вскоре скинул рубашку. Я с восхищением глядел на его обнаженное по пояс тело. Пока он не двигался, его вздувшиеся буграми мышцы производили неприятное впечатление, но как только он приступал к работе, они разглаживались, волнообразно появляясь и исчезая в самых неожиданных местах. Экономными движениями, не тратя силу понапрасну, но и не жалея ее там, где это было нужно, он прорубался сквозь бамбуковые заросли, словно плыл по морю, рассекая волны. Кумэда остановился перевести дух, когда дошел до края моего участка. Отсюда он казался маленьким, и я даже не мог различить его лица - так велик оказался участок. Неумело размахивая косой, я наконец приблизился к нему и воскликнул:

- Никогда не думал, что получу столько земли. Похоже, я теперь настоящий помещик.

Кумэда сочувственно поглядел на меня, вытер с лица пот и сказал:

- Только и богатства, что большой участок. Но тут полно вулканического пепла, камней, гальки. Все это надо убрать, прорыть канавы, нанести плодородной земли.

- А зачем канавы?

- Канавы нужны, чтобы провести воду, вымыть вредные примеси. Только тогда можно привезти новую землю и нанести водородный слой.

- А если добавить серы и фосфора?

- Не поможет. Кидать ценные удобрения в такую землю - все равно что лить воду в дырявую корзину.

Слова Кумэды меня обескуражили. Он же, высказав мне жестокую правду, как ни в чем не бывало подхватил косу и с новой силой стал срезать бамбук.

Потребовалось полдня, чтобы скосить бамбук на намеченной нами защитной полосе. Правда, по-настоящему работал один Кумэда, а мы с женой пока еще крайне неумело управлялись с косой. Врубившись в заросли, Кумэда мгновенно исчезал из поля зрения, и только по хрусту срезаемого бамбука можно было определить, в каком направлении он движется. Спустя некоторое время появлялась его спина, а за ней дорожка скошенного бамбука. Вплоть до полудня я косил, обливаясь потом и стараясь поспеть за Кумэдой. Потом мы пообедали картофельной похлебкой и приступили к выжиганию.

В книгах я читал, да и слышал рассказы о том, как выжигают дикие степи, но самому пришлось этим заниматься впервые.

Указывая на защитную полосу, Кумэда сказал:

- При такой ширине полосы огонь на соседний участок не должен перекинуться. Он пойдет к реке, но на всякий случай надо быть готовым, и если искры начнут падать поблизости от дома или около соседнего участка, сразу их гасить.

Мы с женой надели солдатские рукавицы, намотали обмотки, чтобы уберечь ноги от ожогов, подвязали внизу шаровары, прикрыли рот и нос мокрыми полотенцами и вслед за Кумэдой отправились к защитной полосе. Кумэда встал со стороны гор, жена - близ дома, а я на границе с соседним участком. Мы должны были гасить искры, направляя пламя в сторону реки. Кумэда свернул несколько газет и, поднося к ним спичку, кидал, словно ручные гранаты, в гущу зарослей. Вначале они без следа исчезали среди зеленых стеблей, но постепенно там и сям стали подниматься тонкие струйки дыма, а вслед за ними и языки пламени. Когда Кумэда говорил о выжигании бамбуковых зарослей, он употреблял слова "огонь бежит". И в самом деле, пламя не поднималось вверх, а с колоссальной скоростью распространялось во все стороны по низу стеблей, жарко опаляя землю. Стараясь, чтобы пламя не повернуло в сторону гор, Кумэда метался в дыму, сбивая огонь палкой. Жена, спотыкаясь, бегала вокруг дома, а я колотил палкой то справа, то слева, пытаясь сбить на границе с соседним участком пламя, будто останавливал быка, выскочившего из загона. Пот лил с меня ручьями, брови обгорели, кожу щипало от жара. Было такое впечатление, будто не вокруг пылает огонь, а горю я сам. Листья бамбука скрючивались от жара, стебли шипели, покрывались белой пеной и падали, роняя жаркие капли в золу.

После того как нам удалось загнать огонь в реку, мы покинули свои посты, вышли на берег и погрузили руки и лица в смешавшуюся с пеплом воду.

- Вода сладкая, честное слово, сладкая,- воскликнул Кумэда. Он потер лоснившиеся от пота щеки, встряхнулся, как собака, и вновь поспешно окунул голову в воду.

- Наверно, я похожа на вывалявшегося в грязи барсука,- пробормотала, тяжело дыша, жена и закрыла глаза.

2

Уходя, Кумэда оставил нам одну косу. Хотя мы выжгли заросли бамбука, но кое-где еще остались несгоревшие полоски. Их надо было скосить и с помощью мотыги выкорчевать корни. Пора было заняться заготовкой дров, использовав для этого мелколесье, которым поросла возвышенная часть участка. Но у меня не было ни топора, ни пилы. К счастью, Кумэда обещал одолжить мне свои, и я отправился к нему домой. От нас до его дома было, пожалуй, не меньше пяти ри. Кумэда жил на окраине города. Он принадлежал ко второму поколению освоителей целины, считался старожилом и наряду с обязанностями инструктора продолжал заниматься сельским хозяйством. Конечно, на все у него рук не хватало, и, пока не началась война, он нанимал поденщиков и сезонников, приезжавших на заработки. Теперь война окончилась, и он снова рассчитывал на их помощь. Кумэда досконально знал все, что было связано с освоением новых земель - от сельскохозяйственных культур до случки коров и свиней, от строительства жилья до изготовления самогона и умения обмануть начальство при взвешивании сдаваемого риса. Обучать новичков последнему он не имел права, но, как он говорил, ему и самому было странно, каким образом люди постигали это искусство, хотя прямо он никому ничего не объяснял.

Получив от Кумэды топор и пилу, я занялся заготовкой дров, одновременно продолжая осваивать участок. Сначала я срезал бамбук косой, потом мотыгой корчевал корни. До сих пор я прислушивался лишь к свисту ветра в бамбуковых зарослях и не представлял, какова земля, на которой они растут. Теперь же кое-что стал понимать. Покачиваясь на дрожащих от напряжения ногах, я поднимал мотыгу "симада" (Мотыга названа "симада", поскольку по форме напоминает прическу молодой девушки в стиле "симада" с узлом на затылке.) над головой, а у этой мотыги только металлическая часть весит почти четыре килограмма, и вонзал ее в землю. Но мотыгу, словно пружиной, отталкивала целая сеть переплетенных корней. Тогда я обнажал корни, намереваясь перерубить каждый в отдельности. Р-раз!.. И снова мотыга отскакивала, чуть не вывихнув мне плечо - попала на камень величиной побольше того, какой кладут для груза в бочку с маринованной редькой. Кое-как выковыриваю камень, а под ним снова корни, снова камни. И так целый день с утра до вечера - а результатов работы не видно. Я таскал вырытые камни к дому потом к меже на границе с соседним участком. Моя земля занимала склон, полого спускавшийся к реке. Поближе к берегу под вырытыми камнями я повсюду обнаруживал слой из песка и гальки. Образно говоря, никакого толстого слоя "мяса" в глубине не было, стоило содрать кожу, и под ней обнаруживались голые без жиринки кости. На полях Центральной Японии земля настолько обработана, что хоть выбивай на каждом обнаруженном камушке имя владельца. И хотя кто-то в трюме парохода, на котором мы плыли сюда, говорил, что земля там оскудела и требует удобрений, плодородный слой - ее мясо! уходил вглубь на несколько метров. Здесь же ступишь босыми ногами на землю - и под тончайшим слоем почвы сразу ощущаешь обломки камней, гальку и вулканический шлак. И кажется, будто стоишь не на земле, а на жестких, угловатых ребрах

Однажды Кумэда сказал:

- Самая плохая земля - это тяжелая глина. К ней не подступишься. Кислые и щелочные почвы не годятся, но если нанести на них слой земли, прорыть канавы и удобрить, в них можно вдохнуть жизнь. А попадутся тяжелые глины - тогда конец! Что на них ни посеешь, как только корни дойдут до глины - все! Они задыхаются, и растение гибнет Вот какая она - тяжелая глина!

Мне не приходилось видеть тяжелые глинистые почвы, поэтому ничего о них сказать не могу. Но у моей земли "мясо", если можно так выразиться, было безжизненно сухое: тонкий, рассыпчатый слой черной земли. Значит, не тяжелые глины, да и Кумэда подтвердил это. Но мне было неведомо, содержит ли она вредные, ядовитые вещества, кислая она или щелочная, покраснеет или посинеет опущенная в нее лакмусовая бумажка? Мне казалось лишь, что она достаточно жирная, раз на ней растут столь мощные стебли бамбука. По просьбе Кумэды я передал ему щепотку земли, чтобы сделать анализ в отделе освоения новых земель в Асахикаве. Теперь оставалось лишь ждать ответа. Вспоминая слова Кумэды о дырявой корзине, в которую льют воду, я с беспокойством думал о том, что и канавы для выведения вредных примесей, и плодородный слой наносной земли, и сера, и навоз - все исчезнет, уйдет в ненасытный слой песка и гравия. И мои труды по подготовке земли к будущему севу могут оказаться напрасными...

С самого утра мы с женой работали в поле. Я не читал газет не слушал радио, только работал, ел и спал на своем участке, удаленном от города на целых пять ри. Стоило прекратить работу, как заросли бамбука сразу переходили в наступление, угрожая поглотить разработанный участок. Какой толк задумываться: кислая почва или не кислая, толст ее слой или тонок - все равно ничего изменить я не мог. И я мотыжил землю до кровавых мозолей, а когда кожа на них лопалась, шел на речку и окунал натруженные руки в воду В воде лопнувшие мозоли теряли свой красный цвет, становились белесыми, а я держал руки в воде до тех пор, пока кожа не съеживалась и покрывалась сеткой мелких морщинок. У меня не было никаких лекарств, поэтому все мелкие ранки я просто прижигал раскаленной иглой. Индивидуальный пакет, с которым я не расставался, когда бродил среди пожарищ в Токио, оказался бесполезным. Зеленка и йод давно испарились. Не зная, какие вредные бактерии могут быть в этой незнакомой почве, я был вынужден прибегать к раскаленной игле - варварскому методу от применения которого мороз пробегал по коже.

Моя земля с двух сторон ограничивалась руслом реки и горами и с других двух - соседними участками, на которых шумели нетронутые заросли бамбука, готовые в любой момент вновь распространиться на мой участок. Чтобы не допустить этого, я начал жечь корни и вскапывать землю именно вдоль границы с соседними участками. Временами я поднимался на гору, чтобы обозреть результаты своих трудов. Я мог противопоставить этой дикой равнине лишь вскопанные полоски земли вдоль соседних участков да огонь, который с наступлением сумерек я разводил перед домом в пустой железной бочке из-под керосина. Перед домом я сложил поленницу из дров, которые заготовил в горах, а также стебли низкорослого бамбука. Утром, приказав сыну Итиро поддерживать в бочке огонь, мы с женой уходили в поле и работали до позднего вечера.

Только здесь, на Хоккайдо, я впервые испытал настоящий страх перед наступающей ночью. Особенно гнетущее впечатление вызывали сумерки. С раннего утра, обливаясь потом, я корчевал бамбук, выковыривал камни. Незаметно надвигался вечер, и вдруг наступал момент, когда я, прикоснувшись ладонями к земле, ощущал исходивший от нее холод. Солнце, которое, словно теплая кровь, растекалось по земле, внезапно переставало ее согревать и уходило за горизонт. Потом начинало холодить спину и затылок, переставал выступать пот, как бы рьяно я ни трудился. С неприятным шелестом подступавшие ко мне заросли бамбука, как и земля, горы, небо, ветер, отдалялись и затихали. Незаметно подкрадывались сумерки. Горы и земля неожиданно изменяли облик и цвет. И всегда неожиданно, словно вода из прорвавшейся плотины, со всех сторон зловеще наплывала ночь. В этот миг я прекращал работу и задумывался: откуда все же приходит ночь? Со стороны гор или же с равнины, простирающейся до самого города? Я глядел и на реку - вверх по течению и вниз, - но не мог с уверенностью сказать, что ночь приходит со стороны реки. Великий миг прихода ночи на эту бескрайнюю равнину вызывал щемящее тоскливое чувство, гнетущее ощущение безысходности и одиночества. Казалось, будто кровеносные сосуды внезапно наполнялись холодной водой. В этот миг, когда умолкают человеческие голоса, перестают петь птицы и стихает ветер, мне начинало представляться, что некая неодолимая сила уносит из моего тела все соки, размягчает кости и мышцы. Подступало сомнение: а существую ли я вообще? Потому что все во мне начинало сжиматься, превращаясь в маленькую точку, а потом и она бесследно исчезала, растворяясь в пространстве...

В эти часы жена собирала камни, которые я выковыривал из земли, и относила их к реке. Видно, и на нее наводило тоску приближение ночи. Возвращаясь к нашей хижине, она говорила:

- К чему это все? Сколько ни работай - все одно и то же, одно и то же...

Я делал вид, будто не слышу ее причитаний, но во мне самом не раз закипала злость, и я мысленно возражал ей: "Ошибаешься! Не одно и то же. Разница есть!" Возражал не потому, что чувствовал уверенность. В самом деле, какая разница: пятьдесят или сто раз перекапывать землю? И все же я считал: надо копать, надо! Иначе здесь не выдержишь.

Нередко можно услышать, будто одиночество сильнее ощущаешь не где-нибудь в горах, а среди шумной толпы в большом городе. Может, это и верно, но есть и пронзающее холодом одиночество в горах, от которого можно сойти с ума. И здесь как раз именно такое место...

Однажды утром, приподняв закрывавшие вход одеяло и циновку, я рассеянно глядел на жену, варившую перед домом похлебку. Внезапно я увидал приближающуюся к нам собаку. Я заметил ее еще издалека. Она не спеша трусила от реки по тропинке, которую мы пробили, ходя за водой. Я сразу обратил на нее внимание, поскольку все остальное в округе замерло в неподвижности. Собака подошла к самой хижине и с