Глава вторая

1

В Хакодатэ мы прибыли вечером пятнадцатого августа. Переночевали в школе, а на следующий день отправились на станцию, откуда разным группам надлежало выехать в Кусиро, Китами и Асахикава. Не успели мы поглядеть одним глазком на "прихожую" Хоккайдо, как нас сразу препроводили в "гостиную". "Прихожая" имела жалкий вид, и, хотя времени разглядеть ее как следует не было, ничего поучительного или необычного мы там не обнаружили. За городом Хакодатэ возвышается гора того же названия, на ней - крепость, которая подверглась бомбардировке. В гавани, раскаленной жарким послеполуденным солнцем, царило запустение. Портовые сооружения и причалы были разрушены, таможенный склад сгорел, краны покосились и стояли, уронив свои стрелы, которые покачивались на сильном ветру. Был возведен временный причал, но, чтобы к нему пришвартоваться, кораблям приходилось маневрировать часа два - то плыть вперед, то давать задний ход. В общем, действовать с максимальной осторожностью, подобно коту-ворюге, вышедшему на добычу. Это становилось особенно понятно, когда я глядел с высоты палубы грузового парохода водоизмещением две тысячи тонн на примитивный временный причал, напоминавший отсюда деревянные мостки для стирки белья. Капитан заявил, что на долгое время пришвартоваться к причалу он не сумеет, поэтому просит пассажиров быстрее покинуть судно, чтобы он мог стать на якорь в удобном месте. Мы поспешно собрали вещи и сошли на причал. Его жидкие доски вибрировали под ногами, приходилось продвигаться с большой осторожностью из-за множества дыр, сквозь которые просачивалась вода и виднелись водоросли Казалось, стоит подняться приличной волне, и наш старый железный "мусорный ящик" ударит по причалу и обрушит его в воду. Мужчины и женщины, навьюченные котлами, ведрами и прочим скарбом, осторожно переступали по доскам, стараясь соблюдать равновесие, подобно грузчикам, идущим по узким мосткам с грузом на спине.

Как только мы спустились на берег, наше судно сразу подняло якорь и отчалило. Инструктор со скучающим видом оглядел нас и сказал:

- Пошли!

В отличие от вчерашнего дня, не было никаких указаний и перекличек, но никто не обратил на это внимания. Усталые, словно с похмелья, мы молча поплелись вслед за инструктором.

Та часть Хакодатэ, которую нам удалось увидеть по дороге из гавани к школе, ничем не отличалась от столицы. То же можно было сказать и о встреченных нами по пути местных жителях. Словно некто по собственной прихоти сгреб кусочек Токио и перенес его сюда. Красная, развороченная земля была суха. От нее исходил резкий запах гари. Там и сям виднелись клочки земли, заросшие бурьяном. В траве поблескивали осколки стекла. Среди развалин возвышались заводские трубы у кирпичные стены, изрешеченные дырами. Сохранившиеся от пожара здания напоминали скатившиеся с гор обломки скал. Среди ржаво-красных развороченных руин временами что-то ярко поблескивало. Это лучи солнца, попадая на осколки стекла, заставляли их сверкать, как драгоценные камни. Потом лучи перемещались и стекло снова становилось серым и безжизненным.

Эта картина была мне знакома. Ее не раз я наблюдал в Токио после налета вражеских бомбардировщиков.

Никакой особой разницы между местными жителями и уроженцами Токио я не заметил. Такие же обмотки на ногах, такие же противовоздушные башлыки за спиной и индивидуальные пакеты с аптечкой на поясе. Проходя мимо станции, мы видели множество людей, ожидавших посадки на поезд. Они сидели среди своего скарба, глазели по сторонам, закусывали, наверно, все тем же рисом, сваренным по Кусуноки, доставая его из котлов и раскладывая по алюминиевым тарелкам. Их нисколько не удивило появление нашей группы: кто жевал соломинку - продолжал ее жевать, кто ел рис - продолжал его есть, кто сидел сгорбившись и уставившись в землю - продолжал сидеть, разглядывая землю между ногами.

- Послушай,- тихо спросила жена, оглядываясь на этих людей,- война, в самом деле, окончилась?

Ее вопрос застал меня врасплох, вынудил самого задуматься: вроде бы окончилась, но может быть, и нет. Откуда мне было знать? Что вообще значит: "война окончилась", "потерпели поражение в войне"? Здесь, где лишь красные развалины да голубое небо над головой, я не смог отыскать точный ответ на эти вопросы. А не все ли равно?! Я лишь подниму оброненный кем-то молоток и воспользуюсь им, чтобы ударить по чему-то ненужному. Надоело! Замолчи! Что толку возвращаться в Токио, если там нечего есть. Да и парохода в гавани нет! Билетов нет! Есть дорога - так иди по ней!..

- Да, вроде бы... - ответил я жене и последовал за инструктором.

Школа находилась в возвышенной части города, и добираться до нее пришлось долго. В школьном зале столы и стулья были сдвинуты к стене, чтобы освободить нам место для ночлега. Нас встретили двое мужчин с помятыми, словно с похмелья, лицами. У каждого имелся противовоздушный башлык и индивидуальный пакет. Видимо, они были инструкторами по сельскому хозяйству, присланными из префектуры. Вместе с нашим инструктором они долго советовались, как разместить нас. Мы собрались было скинуть на пол свой скарб, но один из инструкторов нас остановил. Он поднялся на кафедру и сказал:

- Отныне вы разделяетесь на три группы, каждая из которых направится в назначенные районы. Удобнее составить группы здесь на месте, поэтому пусть каждый, кого я выкликну, сразу же отходит к своей группе.

Затем он зачитал список. О поражении в войне не было сказано ни слова. Далее он напомнил, что утром все выедут со станции Хакодатэ по своим направлениям: в Кусиро, Китами и Асахикава. По прибытии на место будет объявлено о распределении земельных участков. Каждый из нас, дождавшись, когда выкликнут его фамилию, забирал пожитки и шел к своей группе. Здесь же с нами простились врач и медсестры, которые возвращались в Токио.

Напоследок инструктор посоветовал лечь спать пораньше и хорошенько отдохнуть перед дорогой. Вся процедура прошла быстро, по-деловому, и инструктор, уже спускаясь с трибуны, спросил, нет ли каких-нибудь вопросов. Он был уверен, что вопросов не возникнет, и сразу же спустился в зал, но вдруг один мужчина поднял руку, и тот, несколько опешив, был вынужден вернуться на кафедру.

- Прошу прощения, - сказал тянувший руку мужчина, возникая из груды котлов, ведер и рюкзаков. На лице его отразились смущение из-за того, что он неожиданно остановил инструктора, и одновременно настойчивое желание получить ответ. - Позвольте задать вам один вопрос.

- Спрашивайте, пожалуйста, не стесняйтесь.

- Мы в самом деле получим дома и землю?

- Безусловно, иначе зачем бы вы сюда приехали, совершив столь долгое путешествие. Вы получите все, что записано в условиях освоения новых земель: дома, землю, инвентарь, мелкий рогатый скот, денежные ссуды.

- Понимаю. Все мы об этом слышали и помним. Знаем и о домах, которые нам построят армейские саперы. И все же кое-что хотелось бы уточнить. На пароходе нам сказали, что война окончилась. Но если мы потерпели поражение в войне, что будет с армией? Не исключено, что эти саперы, которые должны нам построить дома, плюнут на нас и разойдутся кто куда - раз война окончилась. Вот я и хочу узнать: что с нами будет? - Он говорил запинаясь и то и дело облизывал толстые губы. Ему было не по себе оттого, что он один среди всех поселенцев вылез со своим вопросом, и тем не менее на лице его отражалась решимость.

Инструктор насупил брови и раздраженно поглядел на нас.

- Все слышали вопрос? - обратился он к нам. - Не исключаю, по этому поводу может возникнуть еще немало сомнений. Честно говоря, я тоже сегодня в полдень слушал радио, но из-за сильных помех не смог уловить смысл. И все же я посчитал неприличным расспрашивать других, о чем говорил сам император. Хочу проинформировать, что пока из префектуры еще не поступало никаких указаний относительно вас. Минуло уже шесть часов после высочайшего выступления по радио, но из Саппоро не было даже телефонного звонка. Недавно я звонил на станцию Хакодатэ, но и там новых указаний не получали. Мне лишь сообщили, что вагоны для вас выделены и, согласно распоряжению, завтра утром вы выедете поездом из Хакодатэ.

- И все же ответьте: будут ли солдаты строить для нас дома теперь, когда война проиграна? - В голосе мужчины чувствовалось смущение, но его слова ударили инструктора словно обухом по голове. Все, находившиеся в школьном зале, навострили уши. Этот вопрос беспокоил каждого из нас, но никто не решался задать его первым. Даже моя жена, рассеянно поглядывавшая по сторонам, мгновенно насторожилась.

Вопрос поставил инструктора в тупик. Он даже не пытался скрыть вспыхнувшее в нем раздражение. Казалось, двести с лишним поселенцев вместе со всем их скарбом - котлами, ведрами, мотыгами - незаметно для глаз приподнялись и вплотную придвинулись к кафедре. Инструктор, покусывая губы, то нервно скручивал и раскручивал список, который держал в руках, то, насупив брови, молча глядел в потолок. В этот момент он напомнил мне китайского богомола, насаженного на иголку. Потом он зло поглядел на задавшего вопрос и сказал:

- Армия есть армия, а целина есть целина. Деньги ассигновала префектура, а раз они ассигнованы, никаких изменений в текущем финансовом году быть не может. А поскольку предусмотренные на вас средства выделены, они будут использованы по назначению. Я сейчас позвоню в Саппоро для уточнения. Скажу лишь одно: целинные земли надо разрабатывать, и, значит, вы, безусловно...

- Сможем получить дома и землю, - перебил его толстогубый мужчина.- Получим, не так ли?

Инструктор закусил губы и побледнел. Заметив это, говоривший решил подробней разъяснить причину своей настойчивости:

- Судя по тому, что вы нам сейчас сказали, на сегодняшний день никаких иных указаний из Саппоро не поступало, и нас отправят на новые земли. Но представьте себе, что сегодня вечером придет приказ из префектуры об изменении первоначального плана, об отмене предназначенного для нас поезда. Как нам тогда быть? Или, предположим, мы приедем на место, а там нам скажут: война проиграна, ситуация изменилась, поэтому никакой земли и домов вы не получите - возвращайтесь обратно! В каком положении мы окажемся? Наши жилища в Токио сгорели, на заводе мы взяли расчет... Скажите: какими глазами, вернувшись в Токио, я буду глядеть на своих заводских друзей после того, как за чашкой сакэ с изображением хризантемы, какие дарили демобилизованным, я самоуверенно посмеивался над теми, кто предпочел болтаться без дела в Токио? Какими глазами будет, вернувшись в деревню, глядеть на односельчан моя семидесятишестилетняя бабка, которую я взял с собой, потому что она не хотела оставаться одна и предпочла уехать, лишь бы умереть на руках у внука? Ведь она при всех заявила, что ей плевать на свою деревню, где односельчане жестоко изгоняют провинившихся, кидая им вслед песок и камни, что даже под страхом смерти она не вернется обратно. А ведь если мы вернемся в Токио, где жилище наше сгорело, нам придется идти на поклон в эту самую деревню! Да что говорить! Наверно, у всех здесь сидящих такое же положение. Просто не решаются громко сказать об этом. А я человек горячий, потому и не выдержал! Так скажите ясно и твердо, господин инструктор: дадут нам дома и землю?

Чем дольше говорил мужчина, тем ниже опускал голову инструктор. Глаза его налились кровью, губы сжались. Время от времени он поглядывал в сторону остальных инструкторов, как бы ища у них поддержки, но никто не пришел ему на помощь. Поняв, что ожидать ему поддержки неоткуда, инструктор, уже не прислушиваясь к тому, что говорил мужчина, усиленно закивал головой, давая понять, что ему все ясно и нет нужды говорить дальше.

Когда наконец мужчина умолк, инструктор еще раз энергично кивнул и сказал:

- Понял. Ситуация мне ясна. Во всяком случае, обещаю сделать все возможное. Но раньше времени не стоит волноваться и шуметь понапрасну. Дети ваши устали, да и вы сами тоже. Вы сейчас находитесь на земле Хоккайдо. Если в самом крайнем случае произойдут какие-либо изменения, я немедленно вас извещу. А пока считайте, что в ваших первоначальных планах никаких перемен нет и не предвидится, и отдыхайте спокойно.

Как бы насильно выдавив из себя эти слова, инструктор собрал свои бумаги и, сойдя с кафедры, поспешно направился к двери. Остальные инструкторы не мешкая двинулись за ним вслед. Проводив их взглядом, задававший вопрос мужчина потерянно стоял, не зная, что делать дальше, потом медленно побрел к своим пожиткам и уселся между котлом и ведрами. Над школьным залом нависла гнетущая тишина. Ощущение бесполезности всего и душевной опустошенности тяжким грузом надавило мне на плечи, и, чтобы рассеять его, я занялся приготовлением постели для сына: постлал на пол шерстяное одеяло, сложил несколько раз старые штаны и подложил их вместо подушки, расстелил фуросики. Уложив сына и удостоверившись, что жена присела у изголовья и занялась шитьем, я взял полотенце и вышел наружу в поисках воды, чтобы умыться...

Здесь даже вечером электричество не включали, поэтому в школьном зале была тьма - хоть глаз выколи. Я слышал, что на Хоккайдо нет сезонных дождей и лето там сухое и прохладное. Но здесь, в зале, битком набитом потными и грязными мужчинами и женщинами, было настолько душно и жарко, что пот тек ручьями. Многие, не выдержав духоты, выходили наружу либо отправлялись спать в коридор. Умывшись и отдышавшись на воздухе, я вернулся в зал. Во тьме слышались тяжелое дыхание спящих, сонное бормотание, тихие стоны. Несколько человек при тусклом пламени свечи продолжали о чем-то спорить в углу, но вскоре и их свалила усталость. Я прислонился к рюкзаку и блаженно вытянул ноги на грязном полу. Я смертельно устал, но некоторое время продолжал бороться со сном, надеясь дождаться новостей от инструктора, но он не пришел, и я повернулся на бок и мгновенно уснул.

На следующее утро кто-то раздобыл свежую газету, и она пошла по рукам. В газете была помещена статья под заголовком: "Императорский указ об окончании войны. Беззвучные рыдания ста миллионов". Рядом с текстом указа - фотография: мужчины и женщины, сидящие, склонив головы, на площади перед императорским дворцом. В статье сообщалось: "Рабочие военных заводов и мобилизованные на трудовой фронт студенты не могли сдержать слез, выслушав выступление императора по радио; многие погорельцы, ожидавшие посадки на токийском вокзале, раздумали уезжать из Токио, молча собрали свои пожитки и покинули вокзал; в штабе командования восточным военным округом воцарилась тишина". Статья оканчивалась фразой: "В этот день голубизна неба больно резала глаза". А нет ли в газете чего-нибудь насчет армии, подумал я, и наконец нашел следующие строки: "Все вооруженные силы на море, суше и в воздухе приостанавливают военные операции, бросают оружие и, не предпринимая никаких действий, остаются в местах своего нынешнего расположения". Газета переходила из рук в руки, и каждый, прочитавший ее, начинал растерянно оглядываться по сторонам. Некоторые, тихо переговариваясь, обсуждали новости.

- ...Выходит, саперы тоже должны оставаться на месте?

- А что означают слова "оставаться на месте, не предпринимая никаких действий"? Строительство домов - это ведь не военные действия, поэтому мы можем не беспокоиться.

- Не тут-то было! Понимаешь, если дома строит армия, это тоже военные действия. Разве не призывали нас: "Все силы страны - на войну!" Поэтому все, что мы делали, - это война! Даже одна выращенная картофелина - это все равно что одна пуля.

- Значит, все должны перестать заниматься тем, что они делали До сих пор? А как же мы?

- Не знаю, ничего не знаю.

- Пусть у начальства голова болит - что-нибудь да придумает.

- Раз сказано "оставаться в местах своего нынешнего расположения", значит, и мы можем здесь спокойно полеживать. Когда я служил в армии, у нас эти слова означали "передышка" или "дневной отдых".

Прислушиваясь к спорам, я вдруг подумал: а что поделывает этот толстогубый мужчина, который накануне вечером взял за горло инструктора? Поискал глазами и увидел: он сидел на полу скрестив ноги, перед ним стоял мешочек с жареным горохом. Время от времени он запускал туда руку и рассеянно кидал его в рот горстями.

Вскоре пришел посыльный из муниципалитета Хакодатэ и стал раздавать рисовые колобки и чай. Пока мы ели, появился вчерашний инструктор. Он вновь обрел свою самоуверенность и не допускающий возражений тон, которые растерял накануне вечером. Сверля нас глазами, он холодно заявил:

- Надеюсь, вы уже читали газету. Положение очень серьезное. Категорически требую воздерживаться от всяких необдуманных поступков. Вчера я связался с префектурой в Саппоро. Несмотря на позднюю ночь, там шло заседание. На вопрос, как поступить с вами, получено указание действовать в полном соответствии с принятым ранее планом. Вы должны соблюдать спокойствие и дисциплину. Произошли некоторые изменения: в предназначенный для вас поезд будет разрешена посадка посторонним, поэтому прошу побыстрее собрать вещи и отправляться на станцию. Каждую группу до места назначения будет сопровождать инструктор. Прошу безоговорочно выполнять все его приказания...

Так или иначе, мы обязаны доставить вас на место. Там вас примут в соответствии с прежними указаниями. Прошу не задерживаться и поскорее закончить завтрак. Все!

Инструктор щелкнул каблуками и стал было поднимать руку для приветствия, потом спохватился, опустил ее и вышел из зала. Я поглядел ему вслед и с удивлением заметил, что сегодня на его ногах уже не было обмоток.

- Не то обращение стало. В Аомори выдали по три колобка риса, а сегодня только по одному. Да и поезд уже не специальный. И врачей не будет. А этот скотина - инструктор! Приказал - и тут же смылся. Бесстыжая морда!-сердито сказал кто-то.

Оставив школе на память запах нашего пота, впитавшегося в пол и стены зала, мы собрали пожитки и двинулись к станции.

Там скопилось еще больше людей, ждавших посадки, и платформа была вся загромождена вещами. Как только подали состав, все кинулись занимать места, истошно крича и толкаясь. Лезли через окна, через тормозные площадки. Через окна же бросали внутрь котлы, ведра, узлы. Те, кому удалось попасть в вагон первыми, разбрасывали чужие вещи, занимали места для семьи. Секунду назад они рвались вперед, словно отряды смертников, а теперь сидели среди своего скарба, широко расставив ноги, и делали вид, будто дремлют. Те, кто забросил вещи через окна, пытались их согнать. Эти сопротивлялись. Крики. Ругань. Затрещины. Плач.

Меня все это не особенно трогало. Я думал о другом: вот он, остров Хоккайдо! Наконец я здесь! Мне удалось занять одно место. Я усадил на него жену и сына, а сам примостился в проходе на ведре. Поезд тронулся, за окном поплыли поразительные картины. Только теперь я осознал, как далеко забрался, понял, что впереди меня ожидает иной мир. Сквозь небольшой просвет в окне, ограниченный двухлитровой бутылью и различным скарбом, моим глазам открывался непривычный пейзаж. Я вглядывался в него, позабыв о времени: рощи стройных тополей; бескрайняя синева небес; овцы в своем курчавом одеянии; непроходимые заросли низкорослого леса; речушки; луга; силосные башни; стада коров; потухший вулкан, неожиданно возникший, выгнув огромную спину, среди дикой равнины; элеваторы, деревни, провинциальные городки... Но в этом калейдоскопе сменяющих друг друга картин всегда где-то вдалеке присутствовал горизонт. Он угадывался за домами, за стадами коров, за рощами. Я ощутил необыкновенную бодрость, которую мои казавшиеся обескровленными сосуды мгновенно донесли до самых отдаленных уголков тела, и даже некий чувственный подъем, чего давно со мною не случалось. Мне почудилось, будто я, обернувшись светлой, прозрачной волной, устремился сквозь людей и вещи, сквозь окно вагона в сверкающие августовские равнины и березовые рощи и разлился там но всему горизонту.

Рядом со мной время от времени присаживался наш инструктор. Видимо, он устал до изнеможения и то и дело клевал носом, а иногда под монотонный перестук колес засыпал по-настоящему, уронив голову на колени. Он просыпался от грохота на стыках, поднимал голову, потом снова засыпал. Я пользовался минутами, когда инструктор бодрствовал, и заговаривал с ним, пытаясь выудить полезные сведения. Его ответы не всегда совпадали с моими вопросами.

- Что за деревня? - спрашивал я.

- Крыши большей частью соломенные. Люди приезжают сюда, чтобы заработать и поскорее вернуться в родные места. Поэтому дома строят кое-как. Но заработанные летом деньги уходят зимой на покупку топлива, и годами ничего не удается скопить,- отвечал он.

- Какая бескрайняя равнина! Вот уже час едем - и ни одного дома даже вдоль железной дороги,- удивлялся я.

- Кислая земля, да и камней полно. Семь потов сойдет, пока такую землю обработаешь,- отвечал он.

Когда поезд въехал в зону лесов, я вышел на площадку, с трудом пробравшись через наваленные в проходе вещи. Встречных поездов не было, и я понял, что мы едем по одноколейке. Вытянув шею, я глядел из-за плеч и голов стоявших у дверей на мелькавшие снаружи березовые рощи. В промежутках между ними проглядывала простиравшаяся до горизонта равнина, монотонность которой оживлялась небольшими холмами. Нигде не было ни людей, ни домов, ни скотины. Около получаса я не мог оторвать глаз от этого необыкновенного пейзажа, потом вернулся на свое место.

- Вдоль железной дороги березовые рощи,- сказал я инструктору.

- Там, где растут березы, плохая земля, никудышная. А сами березы, может, хороши для поделок, но топить березовыми дровами печь - мучение. Загораются хорошо, но быстро выгорают. Силы в них нет. Да и растут березы медленно. Вредное дерево-береза! - ответил он.

- А ведь какие песни сложили про березу!..

- Разве что песни,- пробормотал он и снова уткнулся головой в колени.

2

Наша группа продолжала свой путь в сопровождении угрюмого инструктора по фамилии Кумэда. В Асахикава мы сошли с поезда. Здесь нам даже не предложили остановиться на ночлег в школе, и мы заночевали прямо на станции. Муниципалитет города Асахикава выдал по рисовому колобку - правда, риса в нем было не больше двадцати процентов, а остальное - ячмень. Покончив с едой, мы расположились на платформе под открытым небом. На следующее утро мы погрузились на другой поезд, который повез нас по местной узкоколейке. Состав полз еле-еле. К тому же он состоял не из пассажирских, а из открытых товарных вагонов. Дым от паровоза ел глаза, дети плакали, стонали старухи, ругались старики. При каждой остановке вагоны лязгали буферами, и этот скрежет разносился далеко по безлюдной равнине. Резкие толчки передавались от вагона к вагону, и мы, привстав со своих мест, пережидали очередной толчок. Пять часов такой езды настолько измотали нас, что, прибыв на станцию назначения, мы были готовы беспрекословно подчиниться любому приказу. Когда поезд остановился, день уже клонился к вечеру. Инструктор Кумэда сообщил, что с нами будет беседовать мэр города, затем разыграют участки, после чего мы отправимся в школу на ночлег; на следующий день каждый поедет взглянуть на свой участок; крестьяне, проживающие по соседству, пригонят телеги, на которых сподручней будет добраться до места.

- Как далеко от города до наших участков? - спросил я.

- До ближнего около трех ри (Одно ри - около 4 км.), а до самых отдаленных, пожалуй, все шесть,- ответил Кумэда.

Он пояснил, что здесь, на Хоккайдо, пространства большие, и в деревнях дома не стоят рядом, как в Центральной Японии, а разбросаны друг от друга на расстоянии до одного ри.

Глядя на жалкий городишко, в который мы прибыли, я вроде бы в шутку спросил:

- Значит, в шести ри отсюда начинается дикая равнина. Наверно, и лисы есть?

Кумэда не принял моей шутки и,склонив голову и немного подумав, ответил:

- Зимой здесь колокольчик подвешивают к поясу.

- Это чтобы лисы-оборотни не наводили свои чары? - с улыбкой спросил я.

- Дело не в лисах. С хозяином можно повстречаться. С медведем, значит.

- Разве медведь боится колокольчика?

- Да. Как услышит, сразу дает стрекача. Здешние почтальоны зимой без колокольчика не ходят.

В очередной раз припугнув нас, Кумэда потер покрасневшие от недосыпания глаза и вышел из вагона. А, будь что будет, решил я и двинулся следом за ним. Кумэда был молчалив, не понимал шуток, и если открывал рот, то говорил только правду. Видимо, ему нравилось охлаждать наш энтузиазм и таким путем умело уходить от главных вопросов. Пока мы тащились сюда из Хакодатэ, я и так и сяк закидывал удочку насчет саперов и строительства для нас жилищ, но взгляд Кумэды сразу становился рассеянным, и он или отмалчивался, или делал вид, будто не понимает, о чем идет речь. А, черт с ним, решил я, пусть приходят медведи - я подвешу к поясу колокольчик...

В этом маленьком провинциальном городке улицы были несоразмерно широкие, и дома поэтому казались прилипшими к ним комочками. Близ станции сгрудились магазины, почта, сельхозбанк и продовольственный склад, но все эти здания имели жалкий, запущенный вид - во время войны их, видимо, не ремонтировали. Запустение, неухоженность бросались в глаза на каждом шагу. Малюсенькие, подслеповатые оконца домов, покосившиеся навесы, недостроенное здание почты на перекрестке, конский навоз на проезжей части улицы - все говорило об этом. Наверно, городок возник давно, но дорога по-настоящему до сих пор не была проложена. На задних дворах, на подоконниках, на крышах и печных трубах - везде лежала печать близости дикой равнины, которой не касалась рука человека. Она надвигалась на дома, на город, ее дыхание начинало ощущаться уже там, где еще не кончались улицы. Небо своей высотой как бы придавливало город к земле, и, хотя здесь тоже трудились люди, поливая землю потом, запах человеческой деятельности куда-то мгновенно улетучивался. Казалось: вскопай улицу в любом месте - и она сразу превратится в поле; разогни спину - и увидишь простирающуюся без конца и края линию горизонта. Дикая равнина подступала со всех сторон, проникала в жилища, склады, здание почты и готова была вот-вот поглотить этот городок. Вдоль безлюдных улиц были вырыты, непонятно ради чего, противовоздушные щели. Ветер давно уже наполовину их засыпал. Металлические бочки с водой на случай пожара проржавели и заросли бурьяном. Казалось, нет нужды отшагать еще шесть ри, чтобы повстречаться с медведем.

Раздумывая об этом, я шел вслед за инструктором к зданию муниципалитета, крепко держа за руку сына.

В муниципалитете нас встретили мэр, деревенский староста и несколько мелких чиновников. Зал заседаний и примыкавшая к нему комната секретаря заполнились до отказа, и нам пришлось оставить свои вещи в коридоре. Но и коридор не вместил скарб, принадлежавший семи десяткам поселенцев. Я глянул на все это барахло и смущенно отвернулся. Кастрюли, котлы для варки, походные котелки, старые одеяла, узлы с рубашками, кальсонами, трусами, рабочей одеждой и шароварами, вши, блохи, мотыги, ведра, стенные часы, градусники, чемоданы, рюкзаки, противовоздушные башлыки - все было перепачкано сажей, захватано руками, покрыто пятнами ржавчины и напоминало склад старьевщика. И все же, если вспомнить, какой эти вещи проделали путь, начинаешь понимать, что весь этот перепачканный сажей, захватанный руками, покрытый пятнами ржавчины скарб что-нибудь да значит. Глядя, как он медленно ползет вперед на наших спинах, власти пропускали его на перрон, готовили для нас из тощих запасов риса колобки, бесплатно везли из Токио за тысячи километров в Асахикава. Да, все же этот немудреный скарб таит в себе большую силу, с восхищением подумал я и, бросив еще один взгляд на груду вещей, заполнивших коридор, поднялся на второй этаж в зал заседаний. Когда мы с трудом разместились на полу, устланном циновками, появился мэр - лысоватым сутулый человек в рубашке защитного цвета с отложным воротничком. К рубашке был пришпилен квадратик материн величиной с визитную карточку, на которой четкими иероглифами были выведены фамилия, адрес и группа крови. На поясе - индивидуальный пакет, на ногах - обмотки. Позади встал Кумэда, который в течение последовавшей речи мэра стоял неподвижно и что-то рассеянно разглядывал на потолке. Остальные чиновники, сопровождавшие мэра, тоже замерли угрюмо глядя перед собой.

- Добро пожаловать, уважаемые господа! Благодарю вас за то, что вы ради нашего императора решили совершить столь длительный путь. Все мы от души рады приветствовать вас на земле Хоккайдо,- начал мэр, со свистом втянул в себя воздух, поджал губы, медленно закрыл глаза, потом столь же медленно их открыл. Повторив слова губернатора токийской префектуры о том, что Хоккайдо называют "Украиной Востока" - настолько плодородны здешние земли,- он продолжил:

- С давних времен, когда этот остров еще назывался Эдзо, многие наши предшественники бросали вызов здешней земле, все еще таящей в себе множество неразведанных сокровищ. Вспомним о прошлом: в эру Мэйдзи, когда отменили кланы и учредили префектуры, в эру Тайсё, во время великого землетрясения в Канто, в годы тяжелой экономической депрессии, к