Глава первая

1

На станцию Уэно мы прибыли около семи часов вечера.

Как всегда, там царил хаос. Под высокой круглой крышей, поддерживаемой металлическим каркасом, толпились люди, слышались раздраженные голоса и топот ног, напоминавший грохот прибоя.

Ко всему прочему здесь царила темнота. Вокзал освещался лишь несколькими лампочками у входа, да и они были затянуты черной материей - приказ о затемнении! В такой темноте даже вблизи не различить лицо человека. У выходов на платформы, от которых отправлялись поезда на Тохоку, Дзёбан, Синано-Этиго, стояли длиннющие очереди. Они причудливо извивались и переплетались в такой клубок, что трудно было понять, где начало и конец каждой. В стороне от очередей, сбившись в кучки, тоже ожидали люди. Одни устало прислонились к своему скарбу, другие растянулись прямо на бетонном полу. Вокруг них громоздились сковородки, котлы, кастрюли, ведра. Люди и скарб, казалось, прикипели к своим местам - будто находились здесь по меньшей мере несколько лет. И трудно было определить: погорельцы они или горожане, решившие искать убежища в деревне, или просто облюбовали этот вокзал, потому что им больше негде приклонить голову.

Все окутывала тьма, образуя между телами людей черные провалы. Здесь можно было передвигаться только ощупью, иначе непременно наступишь на лежащего человека или споткнешься об узлы с вещами. Пронзительные крики женщин, Ругань мужчин, детский плач... Воздух из-за поднимавшихся от множества потных тел испарений был жаркий, удушливый и казался густым и вязким, как каша. Пробивая дорогу в толпе и обходя груды скарба, я вместе с женой и сыном добрался наконец до укромного уголка, где стоял брошенный ларек, который, видимо, закрыли еще несколько лет назад,- опущенные жалюзи покоробились, на дверях висел красный от ржавчины замок. Между стеной и ларьком можно было укрыться от толпы и спокойно дожидаться посадки.

- Остановимся здесь, опускай вещи,- сказал я жене и сбросил с плеч узел с котлом.

- Эй, поосторожней, я еще живой, черт побери! - послышалось откуда-то снизу.

Я увидел, как вытянулась из тьмы нога, обутая в солдатский ботинок, и оттолкнула котел, который с грохотом покатился в сторону

- Простите великодушно, здесь так темно, я не предполагал, что рядом кто-то есть,- извинился я, пытаясь разглядеть пострадавшего. Наконец глаза привыкли к темноте, и я увидел человека, который растянулся на полу, подложив под голову большой узел. Похоже, котел упал на него, когда тот спал.

- На что у тебя глаза, черт побери! Представляешь, если бы твой котел угодил мне в голову! - проворчал мужчина, повернулся ко мне спиной и тотчас снова уснул. Наверно, очень устал.

Я усадил жену и сына позади ларька, рядом разместил вещи и сел на пол. Итиро крепко прижался к матери. Хотелось разглядеть его лицо, но мешала темнота. Я на ощупь проверил вещи и на всякий случай придвинул их поближе. Котел был завернут в старое шерстяное одеяло и завязан в фуросики (Платок для завязывания вещей.). В котле - еще теплый отварной гаолян с небольшой добавкой риса. Его мы рассчитывали съесть в поезде. Было еще два ведра. В одном - чайные чашки, палочки для еды и нож, в другом - гаолян, рис и бобы. Кроме того, узлы с одеялами и одеждой. Вот и все наши пожитки. У меня и жены были надеты на голое тело пояса из хлопчатки с зашитыми в них деньгами и сберкнижками. Денег, правда, кот наплакал, да и времена такие, что ничего на них не купишь.

С чувством признательности я глядел на котел и ведра: кто знает, как далеко от Токио до Хоккайдо, может, сотни, а может, тысячи километров, и вместе с нами им предстоит преодолеть это расстояние, верно служа нашему семейству. Вначале жена намеревалась захватить множество вещей - жалко ей было расставаться с ними. Чуть ли не месяц мы спорили и ругались по поводу каждой вещи, пока я наконец не заставил ее бросить почти все, захватив с собой лишь самое необходимое. Не так уж много было у нас домашней утвари, но когда всю собрали в комнате площадью в шесть татами (Одно татами - около 1,5 м²), там некуда было ступить. Жена с сожалением дотрагивалась до каждой вещи, совершенно ненужной для нашей новой жизни. Мне же становилось тошно от одной мысли, что человек не может жить без такой уймы бесполезного скарба. Это укрепило меня в решимости полностью покончить с тем, что связывало нас с прежней жизнью. Я пригласил старьевщика и продал ему оптом все - от старых газет до домашнего алтаря. Жена, кажется, смирилась с моим решением, но, когда, стоя у двери, увидала, как выносят домашний алтарь, нервы ее не выдержали, и она со страхом прошептала:

- Предки нам этого не простят...

- Не вешай нос,- подбодрил я ее.- А ну-ка, кругом марш!

Жена нехотя возвратилась в дом и чуть не расплакалась, когда увидала голые стены и разбросанные на полу клочки бумаги и ваты.

- Как пусто! - прошептала она и уже готова была сесть на пол и пустить слезу. Но я, нарочно стуча каблуками, прошелся по комнате и громко сказал:

- Эй, нет ли у нас вареной картошки? Я что-то проголодался...

Жена молча сидела в темноте с фляжкой через плечо и с откинутым на спину башлыком. Итиро притих. Наверно, прислонился к коленям матери и уснул. В похожем на огромную пещеру станционном зале люди казались бесплотными тенями. Составы еще не подали ни на одну линию, выходы на платформы, где проверяли билеты, были закрыты, но пассажиры по-прежнему толпились около них. От дыхания, исторгаемого сотнями легких, похожий на кашу воздух все более густел. Становилось трудно дышать. В этой смрадной тьме люди, словно слепые, протягивали вперед руки, окликали друг друга, чего-то требовали. Родители не узнавали детей, мужья - жен. В такой темени не отличишь врагов от друзей, воров от полицейских, родственников от чужих. Оставалось одно: узнавать близких по запаху. Шевелились тени, срывались с губ слова, выражавшие мысли, которые жерновами ворочались в бесчисленных круглых черепах. Они сталкивались, переплетались, отдаваясь эхом под металлическим каркасом потолка. Всякий раз, когда я бывал на этой станции, мне почему-то вспоминалась одна похожая на загадку фраза из "Сборника старых и новых западных афоризмов", которую я когда-то прочитал, стоя у прилавка букинистического магазина: "Входя, кричит - уходя, кричит". Видимо, она означала рождение и смерть человека, но почему-то напомнила мне вокзал Уэно...

Состав обещали подать к десяти. Оставалось ждать еще три часа. Поезд специально составлен для нас по указанию токийской префектуры, и нам не было нужды стоять в очереди: никого со стороны в вагоны не пропустят. Среди нас много женщин, стариков и детей, и префектура позаботилась забронировать места на всех. Вещей разрешалось брать сколько унесешь. Из Хоккайдо обещали прислать инструктора по сельскому хозяйству. Кроме того, нас будет сопровождать бригада медиков, чтобы оказывать первую помощь заболевшим в пути. Сказали, что в Сэндае дадут рисовые колобки, а в Аомори, до прибытия рейсового парохода, предоставят помещение для ночевки. Отдел освоения новых земель столичной префектуры, видимо, предусмотрел все до мелочей. Сам губернатор собирался приехать на вокзал и выступить перед нами с напутственной речью.

Мало того, по прибытии на место нас обещали поселить в домах, которые построит отряд армейских саперов. А тот, кто захочет помочь в строительстве, получит вознаграждение. Короче говоря, будешь строить собственный дом, да еще получишь за это деньги. По желанию каждому выделят от десяти до пятнадцати тёбу (Тёбу - около одного гектара.) земли. Из них один тёбу на участке будет уже распахан, чтобы поселенцы могли сразу же что-нибудь посеять. Вот до чего все было тщательно продумано. Поскольку предстояло разрабатывать целину, нам обещали предоставить в аренду крупный инвентарь, а также "передать в дар" лошадей, мотыги, плуги и другие сельскохозяйственные орудия. Желающие могли получить с оплатой в рассрочку свиней и овец. Все это и многое другое было подробно изложено в "Условиях набора поселенцев", которые я, как и все остальные, получил в префектуральном отделе освоения новых земель. Я неоднократно заходил в отдел, беседовал с чиновником, который заявил, что государство гарантирует выполнение всех взятых на себя обязательств. Однажды я встретился с этим чиновником в обеденное время. Тогда он мне сказал:

- На Хоккайдо много нетронутой целины, где можно годами возделывать землю, не внося удобрений. Реки наносят питательный слой - он и становится вроде бы естественным удобрением. Чуть поковыряешь такую землю, и сей в нее что хочешь - земля как пух! А тыквы там такие толстокожие, что только топором можно разрубить. Зато середка хороша, сочная, мучнистая,- кидай на сковородку или в кастрюлю и ешь, наслаждайся. А о картошке и говорить не приходится Она ведь местная, не привозная - отвари и жри с маслом от пуза! Масло тоже местное. Эх, что и говорить! Будь моя воля, давно уехал бы на Хоккайдо. А тут прозябай на этом рисе, приготовленном по методу Кусуноки...

Я заглянул в его коробочку для еды, которую он, должно быть, принес из дому. Там в самом деле был рис, приготовленный по Кусуноки. Когда-то в средние века князь Масасигэ Кусуноки, окруженный со своими войсками в крепости и отрезанный от продовольственных баз, придумал этот способ, чтобы спастись от голодной смерти. В котел с крутым кипятком кидали предварительно сваренный рис и плотно накрывали крышкой. Зернышки риса лопались, впитывали в себя воду и разбухали. Риса становилось вроде бы в три, а то и в пять раз больше. Но стоило в чашку, полную такого риса, плеснуть немного чаю, как он начинал съеживаться и через минуту едва прикрывал дно. Съев это легкое как пух и не насыщающее желудок блюдо, чиновник посмотрел на меня голодным взглядом и продолжал:

- ...И кукуруза на Хоккайдо совсем не такая, как у нас. Рано утром сорвешь пару-другую початков - они еще в росе! - очистишь - и в кипяток. Отваренная кукуруза там сладкая, мягкая, а вкусна - язык проглотишь! Разве сравнишь ее с той, какую продают у нас уличные торговцы. А зимой - сельдь, кета, горбуша, треска, морские ежи. Когда сельдь идет косяками, крестьяне набивают ею ящики из-под мандаринов и маринуют.

- Маринуют?!

- Ну да! Как китайскую капусту. Посыплют солью, добавят специй - и сверху гнет. Получается такая острая штука, что, как говорят, глаза на лоб лезут.

- Глаза на лоб?

- А какая в Хакодатэ лапша с кальмарами! Пальчики оближешь.

- Лапша с кальмарами? Первый раз слышу.

- Берут кальмара - только самого свежего, когда он голубым отсвечивает, тонко нарезают, кладут в миску с лапшой, добавляют соевый соус и васаби (Разновидность японского хрена, растет в чистой проточной воде.). Объедение!..

Чиновник умолк. Он обмакнул палочки для еды в пиалу с водой, приподнял коробку с налипшими по краям зернышками риса, соскреб палочками, словно штукатур мастерком, остатки риса в угол, потом, как пьяница, когда он боится пролить хоть каплю сакэ из полной до краев чашки, потянулся губами к коробочке и слизнул остатки, не уронив ни единого зернышка. От воспоминаний о рассказе чиновника у меня потекли слюнки. Не слишком ли радужную картину нарисовал он? Я ощупал в кармане документы, полученные в отделе освоения новых земель, и мысленно сказал себе: "Смотри не промахнись, держи ухо востро!"

Чересчур красиво там все было расписано: за помощь в строительстве домов будут платить; десять тёбу земли, из них один обработанный; тракторы; бесплатный инвентарь. К тому же, несмотря на хаос, который царит из-за воздушных налетов, предоставляют специальный поезд. Невольно напрашивалась мысль: где японское правительство скрывало до сих пор свою Доброту? Известно: каждый любит позлословить насчет нынешних времен, да и насчет государства, в котором он живет. И все же можно ли по-настоящему верить в эти обещания?

Много ночей я не спал, советуясь с женой. Оба мы родились в Токио, и нам ни разу не довелось побывать на Хоккайдо. Что до крестьянского труда, то в юности мне пришлось десять лет обрабатывать землю близ Мисимы. Жена ничего не понимала в сельском хозяйстве, но я рассчитывал кое-чему ее научить. И все же мы были в полном неведении: что из себя в действительности представлял Хоккайдо? Когда заговаривали об этом острове, в первую очередь вспоминалось: кета в красиво оформленной упаковке из соломы, которая появлялась в магазинах перед новогодними праздниками; обложенная льдом в деревянных ящиках сельдь в рыбных лавках; деревянная башня с часами в городе Саппоро; съедобные водоросли маримо; коренные жители Хоккайдо айну; вырезанные из дерева медведи; деревенский пейзаж на обертке, в которую до войны заворачивали масло,- красные силосные башни с остроконечными голубыми крышами, крестьянские белостенные дома, черные с белыми пятнами коровы среди мирных лугов, задумчиво жующие траву под голубым небом, и обязательно на каждой обертке призыв: "Юноши, вас ждут великие дела!" Вот и все, что всплывало у нас в памяти при упоминании Хоккайдо. Правда, в кинотеатрах иногда показывали фильмы, где испорченный подросток, совершивший немало проступков, с нагловатым выражением на тупом лице, но с увлажнившимися глазами, говорит любимой девушке: "Уезжаю на Хоккайдо, надеюсь вернуться другим человеком. Пока, до встречи!" Потом: гудок паровоза, бравурная музыка, удаляющийся поезд и девушка, глядящая ему вслед. Ситуация не слишком подходящая для солидного женатого мужчины вроде меня.

Я понимал, что с такими познаниями далеко не уедешь, и, поскольку служил в финансовом отделе токийской префектуры, решил почерпнуть кое-какие сведения в отделе освоения новых земель. К сожалению, ничего полезного для себя я там не узнал. Основная задача этого отдела заключалась в вербовке и отправке поселенцев на целинные земли по получаемым с мест запросам. Никаких солидных материалов там не было. Тогда я начал расспрашивать чиновников, живших в свое время на Хоккайдо, но опять-таки потерпел фиаско. Большинство из них в самом деле были выходцами с этого острова, окончили средние школы в Саппоро либо в Отару, но уже давно живут в Токио. Из их рассказов я узнал вот что: пахотной землей на Хоккайдо можно пользоваться тридцать лет без удобрений; во времена Мэйдзи (Мэйдзи - период правления императора Мэйдзи (1867-1912).) выделяли такие участки, которые с трудом можно обойти за день; в зарослях мелкого бамбука бродят медведи с кетой в пасти. Ну и под конец - рассказы о засолке сельди, о лапше с кальмарами и тому подобное. От всего этого в голове возникла ужасная мешанина. Говорил и с друзьями, но что путное узнаешь у людей, живущих в условиях, когда день за днем Токио подвергается бомбежке? Каждый заботится о сохранении собственной жизни и интересуется лишь тем, сколько кан (Один кан - 3,75 кг) картофеля можно сменять на кимоно.

Не думаю, что меня увлекли ностальгические воспоминания чиновников из отдела освоения. Спокойно я отнесся и к красным силосным башням с синими крышами, как и к призывам совершить великие дела, к соленой селедке и лапше с кальмарами. Я не считал, не хотел признаваться, что все это меня увлекло, но ежедневные разговоры с женой, начатые в шутливой форме, постепенно все больше занимали мои мысли.

Вначале жена высмеивала идею переселения на Хоккайдо, затем стала прислушиваться к рассказам о том, что Хоккайдо - родина картофеля, что местность Дзэнибако-"ящик с деньгами"- получила свое название потому, что торговец, приехавший туда за сельдью, привез с собой ящик денег - вот сколько, оказывается, там рыбы! - что тамошняя кукуруза очень питательна. И загорелась:

- Уедем на Хоккайдо! В Токио жить стало невмоготу.

Потом, видимо испугавшись собственной решительности, засомневалась:

- В наши-то годы начинать все сызнова...

И вот однажды, после того как целый день жена понапрасну потратила на поиски хоть каких-нибудь овощей, она вернулась домой расстроенная и закрылась в темной кухне. Потом отворила дверь и сказала:

- Решайся!

И все же большую часть вины за то, что мы надумали уехать, я должен взять на себя. Мне опротивело протирать штаны в финансовом отделе. Шлепать по бумаге слепой печатью да выписывать колонки цифр - отдельно красными и синими чернилами - вот и вся моя работа. Надоела она мне до тошноты. За многие годы я научился выполнять ее автоматически, как машина: левой рукой листал накладные, правой выписывал нужные цифры. Трудился я безупречно, но ни радости, ни удовлетворения такая работа мне не доставляла. Шло время, и я каждый день срывал очередной листок настенного календаря. Начальство считало меня трудолюбивым и исполнительным чиновником и даже ценило, поскольку я не протестовал, когда приносили счета за банкеты, и умело их, как прочие непредусмотренные расходы, списывал в конце квартала. Но при моем среднем образовании я до самой смерти не мог рассчитывать на повышение. И понимал: когда наступит пенсионный возраст, меня немедленно уволят, а на мое место посадят человека, который не менее искусно будет списывать упомянутые расходы.

Как-то я прочитал один западный роман. Я забыл название и фамилию автора, но содержание запомнил. Суть его сводилась к следующему: в компании служил чиновник, которому вскоре предстояло уйти на пенсию. Это был честный, добросовестный чиновник, который в дождь ли в холод аккуратно каждый день приходил на службу. Начальство ценило его, полностью доверяло, и в день рождения обязательно присылало когда цветы, а когда и бутылку вина. Но начальству никогда не приходило в голову повысить его в должности. Другие чиновники, значительно моложе, быстро продвигались по службе. За год до увольнения на пенсию этот чиновник изъял из бюджета компании крупную сумму и зажил на широкую ногу. Он снял апартаменты в первоклассном отеле, заказывал лучшие марки вин, ежедневно ходил в театр, в казино, появлялся исключительно в смокинге. Друзья, конечно, обратили внимание на его новый образ жизни, но на все расспросы он отвечал: неожиданно получил от деда наследство. Однажды его махинации были раскрыты. Причем это не составило труда, поскольку он просто приписал в документах лишнюю сумму. Все удивлялись: такой опытный бухгалтер, а поступил по-детски примитивно. Когда начальство нагрянуло к нему в отель, он лежал на кровати и перелистывал легкомысленный журнальчик. Без тени смущения и без какого-либо страха он дал нацепить на себя наручники и вышел из комнаты в сопровождении полицейских.

В послесловии автор написал, что чиновник совершил этот поступок не из-за недовольства установленным в компании порядком, а просто чтобы доказать начальству, что он вовсе не такой человек, каким его считают. Мне была понятна и близка усталость, накопившаяся в этом чиновнике за многие годы однообразной службы. Правда, я не намеревался аналогичным способом продемонстрировать свое настроение, но изнемог я не в меньшей степени, чем этот персонаж из романа, и нередко по вечерам, глядя из окна своего учреждения на лучи заходящего солнца, чувствовал, будто мои кровеносные сосуды становятся похожими на пропитанную водой солому. В такие минуты мне представлялось, что все пространство до горизонта устлано кипами новых конторских книг, а камень на моей могиле будет выкрашен синими и красными чернилами.

Но меня утомляла не только служба. Я измучился еще от каждодневных воздушных налетов. Улицы, испещренные оспинами воронок, тьма, запертые двери магазинов, пыльные витрины с потрескавшимися от жаркого солнца деревянными рамами. Токио превратился в сплошные руины, и из его центра можно было беспрепятственно видеть, как солнце заходит за горизонт.

Каждый день завывали сирены воздушной тревоги. По утрам прилетали самолеты с вражеского авианосца. Они сбрасывали небольшие бомбы и поливали город пулеметным огнем. Во второй половине дня появлялась эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. После их налетов вспыхивали пожары, поднимались к небу густые клубы дыма, потом начинался дождь - черный от поднимавшейся в небо сажи. Были и ночные налеты, и приходилось, не раздеваясь, сидеть по ночам без сна в темной комнате, потому что никто не знал, когда снова прилетят бомбардировщики. Всякий раз, когда выла сирена, мы мчались к мелким, словно подносы, противовоздушным щелям и голову сверлила единственная мысль: как бы горящий дом не обрушился на щель.

Были трудности и с продовольствием. От распределения по карточкам осталось одно воспоминание. Единственная возможность добыть пропитание - обмен на вещи. Жена ездила в деревню и, стараясь не попасться на глаза экономической полиции, меняла кимоно на картофель и рис. По воскресеньям мы отправлялись вместе. Все это было крайне унизительно. Перед поездкой в деревню жена не один час раздумывала, что бы сегодня обменять, а когда приезжала туда, крестьянские девушки с кислыми лицами перебирали наши вещи. После унизительных уговоров они шли наконец в кладовку и насыпали пару совков картофеля в наши рюкзаки. Обливаясь потом, мы закидывали рюкзаки на спину и, кинув вожделенный взгляд на кладовку, видели, что куча картофеля на полу нисколько не уменьшилась. Тогда-то и вспоминалась поговорка: "отдать один волосок от девяти быков". Потом возвращались в переполненной электричке, стараясь попасть в промежуток между воздушными тревогами. Добравшись до дома, открывали шкаф и с горечью видели: на одно кимоно теперь меньше. А их осталось совсем немного, и, как подумаешь, на что жить, когда и эти кончатся, оторопь берет. Я тащился по тропинке среди полей и с болью думал: да, пришел ваш час, стервецы-крестьяне, теперь-то вы можете нам отомстить! В августе наш платяной шкаф опустел, и жена стала ездить на близлежащие поля, собирала лебеду, дикий лук и мокричник. Попробовав варева из этих трав, мой сын Итиро говорил:

- Скоро я начну петь, как канарейка.

Его голос звучал вроде бы весело, а я печально глядел на его ребра, просвечивавшие сквозь тонкую кожу.

Вот что заставило меня подать прошение об отставке и пойти в отдел освоения новых земель.

2

Когда до отправления оставалось уже не так много времени, появился железнодорожный служащий, натянул перед выходом па перрон веревку и выставил деревянную дощечку с пришпиленным на ней клочком бумаги, на которой были выведены иероглифы: "Группа освоения Хоккайдо". Затем пришел человек, в котором я узнал чиновника из отдела освоения новых земель. Помнится, когда я с ним беседовал, он ел тот самый рис по Кусуноки. Он плохо выглядел и посматривал вокруг голодными глазами. Я разбудил жену и сына, распределил между ними скарб и двинулся к чиновнику сквозь толпу ожидающих.

- Ваша фамилия? - спросил тот.

Когда я назвал себя, он вытащил из кармана бумаги, послюнявил карандаш и начал медленно просматривать список. Его грязная тонкая шея, заросшая пучками белесых волос, напоминавших морские водоросли, была влажной от пота. Глядя на него, я вдруг подумал: я еще на этом берегу и через реку не переправился. Перед моим мысленным взором возникли табачная лавка, почта, вход в нашу квартиру, похожий на дыру, просверленную древоточцем. Чиновнику ведь безразлично, и он не станет поднимать шум, если я откажусь и пойду прочь со станции. Он лишь послюнявит карандаш и вычеркнет мою фамилию из списка. Как быть? Погибнуть, оставаясь в Токио, или умереть там, на далеком Хоккайдо? Все равно рано или поздно, тут ли, там ли придется умирать от голода...

Чиновник отметил мою фамилию в списке и поднял на меня глаза.

- Благодарю. На наше счастье, сегодня ни разу не объявили воздушную тревогу. Потерпите немного, скоро начнется посадка.- Он указал карандашом место сбора. Мы направились туда и сбросили вещи. Ослабевший от недоедания сын сразу же пристроился между ведром и большим узлом, свернулся калачиком, словно креветка, и задремал. У жены тоже был усталый вид. Ну что же, пока сам не попробуешь, все равно ничего не узнаешь; поедем - а там будет видно, решил я и растянулся на полу, прислонив голову к ведру.

Я обратил внимание на приближавшееся к нам семейство из четырех человек. Впереди шествовал глава семьи - крупный мускулистый мужчина. Его плечи и грудь, казалось, были вырублены из целой сосны. На лице капельки пота - светлые и прозрачные, как древесная смола. Жена - небольшого роста, но плотная, буквальна пышущая здоровьем. За ними шли два мальчика - краснощекие крепыши с блестящими глазами. Семейство поднырнуло под веревку и стройной колонной направилось к чиновнику. Отметившись, они так же один за другим миновали веревку и сбросили вещи в облюбованном ими уголке. Казалось, на доселе голом бетонном полу неожиданно возник маленький лагерь. Мужчина сел, скрестив ноги, вслед за ним плюхнулась на пол жена, рядом растянулись дети. Я глядел на это семейство и думал: им, должно быть, ничего не страшно и любая работа по плечу. Мужчина, по всей видимости, мастеровой с завода в провинциальном городке, выходец из деревни, и на Хоккайдо он едет заниматься привычной с детства работой. Поэтому и тощая шея чиновника с пучками белесых волос его нисколько не обескуражила.

Вслед за ними появилось еще одно семейство - тоже из четырех человек: муж, жена и двое детей - мальчик и девочка. Муж, по-видимому, чиновник, недавно оставивший свой пост. Точнее его специальность было трудно определить: работник муниципалитета, либо банковский служащий, либо клерк из компании. Он был высок ростом, хорошо сложен, мускулист, но его мышцы, в отличие от мастерового, были натренированы разумными, целенаправленными занятиями спортом. В драке он вряд ли одолел бы того. Наверное, когда дело доходит до ссоры, он в первую очередь дает волю языку, а не рукам. Еще я заметил: если то семейство расположилось сразу на первом же оказавшемся свободном месте, то эти долго озирались, внимательно оглядели раскинувшее свой лагерь предыдущее семейство, потом прямиком направились в нашу сторону - видимо, почувствовали в нас родственные души. Мне, честно говоря, это не очень понравилось. Я отвернулся, делая вид, что их не замечаю. Они поступили так же и стали раскладывать свой скарб рядом с нами.

- Изволите ехать на Хоккайдо? - не удержавшись, вежливо спросил у меня глава семейства.

Раз ко мне обратились, я вынужден был обернуться, мужчина, улыбаясь, глядел на меня, кожа у глаз собралась в мелкие морщинки. В его взгляде я прочитал предупредительность, беспомощность, нерешительность и в то же время холодность. Это был типичный взгляд мелкого чиновника, каких я сотни и тысячи раз встречал в различных учреждениях. Я не успел еще ответить, а он уже вздохнул с облегчением: наверно, в моих глазах он уловил нечто родственное. Наконец я утвердительно кивнул, и он сразу же обернулся к жене:

- Слышишь? Эти господа тоже едут на Хоккайдо. Клади вещи рядом. Устала наверно?

Тем временем начали подходить все новые поселенцы с вещами, и вскоре их собралось столько, что невозможно было повернуться. Все мы узнали о наборе поселенцев на Хоккайдо из объявлений в газетах или со слов друзей и знакомых, но, поскольку каждый порознь заходил в отдел освоения новых земель за документами и разъяснениями, мы не были знакомы друг с другом. И хотя мы отправлялись одним поездом, участки земли нам должны были выделить лишь по приезде на Хоккайдо, поэтому каждый из нас был в полном неведении относительно того, где, в каком районе острова ему суждено жить. В поездке мы будем вместе, а по прибытии на Хоккайдо раскатимся в разные стороны, как ртутные шарики. А пока поселенцы один за другим выныривали из темноты, отмечались в списке у чиновника и снова возвращались к своим семьям и скарбу Сидевшие по соседству обменивались друг с другом короткими приветствиями и сразу отворачивались. Кругом царила странная отчужденность. Время от времени тишину нарушал громкий разговор, дружеские реплики. Это говорили родственники, пришедшие проводить поселенцев.

К половине десятого собралось столько народу, что уже не могли поместиться на участке, отгороженном веревкой, и были вынуждены обосноваться за его пределами. Почти все были одеты в гражданскую форму, которая выдавалась по распределению. На головах - фуражки военного образца, у каждого к поясу приторочен индивидуальный пакет, за спиной - противовоздушный башлык, на ногах - обмотки и солдатские ботинки или парусиновые туфли, резиновые сапоги либо обувь из акульей кожи. На некоторых даже соломенные сандалии на босу ногу. Скарб был у всех примерно один и тот же: кастрюли, котлы, ведра, рюкзаки, узлы, ящики из-под мандаринов, переносные печурки, детские коляски, мотыги, серпы... Один старик тащил на спине огромные стенные часы. Такие часы можно было довольно часто увидеть в часовых магазинах. Обычно они висели на столбе где-нибудь в глубине магазина, и, проходя мимо, трудно было различить, идут они или стоят - так медленно двигался маятник. Зачем понадобились эти часы, которые, обливаясь потом и согнувшись в три погибели под их тяжестью, бережно тащил старик,- ума не приложу! Когда он проходил мимо, едва поспевая за своими домочадцами, я взглянул на циферблат. Часы показывали четверть восьмого. Должно быть, недавно остановились. Наверное, они висели на стене до последней минуты, медленно покачивая маятником в темной, опустевшей квартире.

Отметившись у чиновника, люди возвращались